А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Ключ к полям" (страница 29)

   Всё, что вы всегда хотели знать о Жуже, но боялись спросить

   Это очень повышает нашу ценность, что мы тоже куда-то едем, а не сидим на одном месте.
Сережа
   Казанова говорил, что любил всех своих женщин до безумия, но всегда предпочитал им свободу. Я не любила ни одну из своих работ.
   Тем не менее, в искусстве бега я достигла тех же высот, что и милый друг Джованни в своей узкоспециальной области. История моих мытарств, разумеется, не столь захватывающа, как игривые эскапады величайшего в мире любовного похожденца, но есть у нас с ним общая роковая страсть к авантюрному колобродству, уводящая за собой по степным дорогам в сизую даль.
   Топография моих передвижений с работы на работу довольно забавна и напоминает наскальные рисунки с элементами Петриковской росписи, где между пунцовыми ягодами калины бушует неандертальский эпос. Большой зал на третьем, комната на четвертом, одиннадцатом и стольких еще этажах – необитаемые островки жизни, испещренные мелкими отпечатками птичьих лапок. Но следы эти, скажем прямо, никакой исторической ценности не представляют. Они – как старый домашний халат: много петелек, пуговиц, кармашков, а внутри пустота. Разве что какой-нибудь повернутый на своем птичьем ремесле орнитолог заинтересуется моей чирикающей возней.
   Все начиналось, как игра (с красного мяча), в которую втягиваешься рывками, схватывая правила на лету. Поначалу было смешно и страшно (несмышленому новичку все смешно и все страшно), и я импровизировала, как актер комедии дель арте, который скован сюжетом, но раскован в речах. Собеседований было много – на серию мемуаров, на семь частей об утраченном и обретенном. Все они смешались, забылись, переплелись, и нередко мы сидели, я и очередной HR, ломая голову над загадкой дежа вю, смутно припоминая друг друга.
   К моменту третьего забега на новое место я была уже маститым спринтером, назубок знающим правила быстрого старта и правильного дыхания. Вопросы, ответы, дежурные словечки и обороты речи были все те же. Тексты вакансий были одним лобзиком по фанере писаны: одинаковых, как цыплят по весне, их не могла распознать даже родная курица-наседка. Все они были молоды, дружны, развивались динамично, алкали креатива и сулили достойную оплату труда. Все они жить не могли без моего тепла, внимания и способности работать в сжатые сроки. Мы игрались, обменивались навязшими на зубах фразами, жеманно, как старомодные влюбленные, избегая прямых вопросов с прямыми ответами, и у каждого было что-то свое, срытое и стыдное на уме. Короче говоря, спектакль приелся, декорации истрепались, актеры вышли в тираж. Становилось скучно, и я ускорила темп, урезав дистанцию, с четырехсот метров перейдя на двести, сто, и, наконец, подобралась к заветным шестидесяти. Но все было тщетно.
   Поступая на новую работу, я заранее знала, что надолго не задержусь. Очередную стоянку я выбирала с таким расчетом, чтобы не пришлось долго возиться с увольнением. Каждое новое место было лишь передышкой между забегами, когда взмыленный спортсмен пьет воду и ни на кого не смотрит. Конечно, я чувствовала себя лицемеркой, попавшим на шумный праздник в чужой стране туристом, который, перевирая слова и ровно ничего не понимая, истошно горланит веселую песню вместе с развеселой толпой. Но хоровое пение хорошо в церкви или на праздник, под зажигательный присвист петард, в остальное же время оно только раздражает и наводит тоску.
   Ничего облагораживающего и возвышенного в страдании нет. И то, что эта заноза сидит в вас, заставляя время от времени сложить ладони рупором и что-то свое крикнуть миру, отнюдь его не оправдывает. Да, оно чему-то учит, не всегда хорошему, да, открывает порой простые истины, но без них вполне можно было бы обойтись. Помню, как задабривала свое страдание, скармливая ему по утрам кусочки города: огромную железную рыбу у входа в дорогой ресторан, гроздь сбежавших с детского праздника сиреневых шаров на дереве, ломтик балкона с трехногим стулом и детскими колготками на веревке, клинышек зеленой колокольни в солнечной паутине; как успокаивала сама себя, обещая – как ребенку обещают – «Миссис Дэллоуэй» или «Алису в городах» после работы. Самым действенным обещанием было, конечно, обещание свободы. Но такими деликатесами я располагала редко – только в те благодатные дни, когда заявление уже остывало в отделе кадров и все вокруг затуманивалось, с каждой минутой отдалялось в прошлое. Все-таки человек – удивительное существо: в любой мелочи находит себе и смерть, и панацею. Память делает спасительные зарубки – вот это дерево, эта занавеска, и мы каждый день проходим мимо них, своих и чужих, часто даже не подозревая об этом.
   У каждого свои огоньки на пристани. Было время, когда я гонялась за отражениями солнца в чужих окнах по утрам. Однажды в августе, с понедельничным комом в горле, я спускалась вниз по проспекту. Тоска ритмично пульсировала где-то у солнечного сплетения, и было трудно дышать. Но тут солнце лизнуло габаритные огни легковушки на обочине, и эта темно-вишневая вспышка расцвела детским воспоминанием: вот точно так же загорался на солнце рубиновый глаз моего «Орленка», когда я выводила его летним утром из сумрака гаража. У него были зеленоватые, словно медью тронутые, шины и черное кожаное седло. Сине-зеленый, быстрый, звонкий, он любой конфетной фитюльке вроде «Тисы» (с насосом, ручным тормозом и кучей проводков) давал сто очков вперед.
   Но огни огнями, а я увольнялась. Я любила увольняться, любила почти так же сильно, как люблю солнце и пятницы. Мне нравилось перечеркивать людей, углы и комнаты, в которых они смиренно высиживали, не дыша, не открывая глаз, годами не двигаясь с места, нравилось, уходя, бросить задиристый взгляд на покинутое здание – враг в кровавой пыли, у ног победителя. Даже теперь, когда в увольнении нет больше необходимости, случайно услышав о чьем-нибудь переходе на новую работу, я сжимаюсь и таю от зависти. Этот магический период между двумя темницами довольно мучителен (решетки подпилены, тюремщики скоро уснут), но и по-своему прекрасен. Ощущения примерно те же, что и у ребенка, сидящего на верхушке дерева в разгар грозы. Человек увольняющийся – это особый вид материи, существующий в своем собственном, укромном пространстве-времени. Это, помимо всего прочего, человек счастливый.
   Да, но как же ладошки, спросите вы (очень надеюсь, что спросите). Так тихи, так порывисты эти пушистые, неприкаянные странницы, так слабы обвисшие нити, соединяющие их с миром, что волей-неволей о них забываешь. В силу жестокого и необъяснимого закона природы все на свете требует словесного подтверждения, а то, о чем не думают и не говорят, не существует по определению. Ладошки – субстанция зыбкая, текучая и, уж конечно, непроговариваемая. Не видимые глазу, мимолетными сновидениями скользят они по внутренней стороне века, маленькими призраками проходят по изнаночной стороне жизни, бряцая ржавыми кандалами; томятся в сумрачных своих коробках, в застенках, в закутках, в игольных ушках, изогнувшись, навытяжку, на одной ноге, с девяти до шести, со смутным, наполовину стертым образом золотого ключика, отпирающего (ну пожалуйста!) хотя бы одну из легиона отвернувшихся дверей. Они и не подозревают, эти подернутые инеем узницы, что совсем рядом, за ширмами, цветет и разливается красками самый прекрасный сад, который только можно себе представить.
   Как вышло, что мир вдруг упустил их из виду, что сами они себя упустили? И где тот Холден Колфилд – лапа-растяпа, не уберегшая детей во ржи? Ответа нет. И хоть ладошки ждут, каждый божий день отчаянно ждут помощи, спасти их немыслимо, можно только погубить. Они и сами знают, конечно, что существует только два выхода: вперед, к фонтанам и клумбам, или назад, к холоду и забвению.
   В бесконечном скольжении вниз по кроличьей норе самый последний, самый крутой поворот часто кажется тупиком, и когда незадачливый путник, закрыв глаза, уже мысленно прощается с жизнью, туннель вдруг выбрасывает его в яркую круговерть цветущего поля.

   Розенкранц и Гильденстерн мертвы

   Бабушка живет не в Вуппертале.
Алиса
   А сейчас займите свои места, сядьте, и мы сфотографируемся на память. Сначала автор с главной героиней. Потом автор с главным героем. Потом автор с подставными родственниками. Потом главные герои со всеми приглашенными.
   Как уже смекнули вездесущие эрудиты, мы с вами устроились за двумя длинными накрытыми столами, в тени высоких раскидистых дубов, в зеленой долине, которая, естественно, тянется до самого моря. Шевелится окаймленная золотом листва, золотые, идеально круглые блики смешиваются с полуденной пылью и целой стаей похожих на ленивых светляков ладошек – картина золотом по шелку.
   Облака, ветки, ветки, ветки, птичий глаз крупным планом, две пухлявые ладошки, ветки, ветки, тягучий солнечный лик, ствол, ствол, ствол, встрепанные макушки, жующие рты. И снова облака, морские брызги на горизонте, пена морская, пена шампанская, тарелки, стаканы, фьяски с вином, прямое включение. П-р-я-м-о-е в-к-л-ю-ч-е-н-и-е. В студии, как всегда по пятницам, убаюканная полуденным зноем и пируэтами парящих над дубами ладошек, София Малюта.
   Его называли талантом и бездарем, блаженным и конъюнктурщиком, графоманом, беллетристом, магическим реалистом, амаркордистом, недо– и неореалистом, постимпрессионистом, фовистом, сюром и турнюром. Критика обвиняла его в пустословии, в чрезмерной любви к метафорам и оксюморонам, в псевдоэстетизме и квазихудожественности. Чьим только эпигоном его не объявляли, какие только эполеты не пристегивали. Что за дождь над всемирным потопом, возмутитесь вы, и будете абсолютно правы. Этот удивительный человек в бесподобном синем галстуке с красными маками по-прежнему остается неприступным утесом, о который без толку плещутся волны всеобщего недоумения. И вот он, этот утес, перед вами.
   – Прежде всего, принц, что же вы все-таки учинили с мертвым телом?
   – Как говорил наш преподаватель по матанализу, удавил – и в воду.
   – И как прикажете это понимать?
   – Как интегрирование по частям.
   – Медные трубы вас не изменили?
   – Мне больше досталось огня и воды. Но вообще, поживем – увидим.
   – В прессе продолжают мелькать довольно жесткие критические разборы вашей книги. Попросту говоря, вас нещадно секут. Начинающие писатели, как дети малые, обычно довольно чувствительны к порке, а вы?
   – Не только начинающие. Впрочем, я-то никогда не был послушным дитятей. Ягодицы у меня закаленные.
   – То есть, вы писатель толстокожий.
   – Скорее, усидчивый.
   – Это ведь первая ваша книга?
   – Первая, тридцать первая – не все ли равно? Хронометраж в таких случаях не имеет значения.
   – То есть, в чуждой для вас литературной среде вы уже освоились?
   – Почему это чуждой? Я уже в пятилетнем возрасте вовсю раздавал листовки и бесплатные газеты на улице.
   – Ваш маковый галстук частенько мелькает в ночных клубах, и ведет он там себя, по слухам, крайне вызывающе. Ваше имя не сходит с газетных передовиц, и все больше по поводу эпатажных выходок и скандальных заявлений. Это сознательный шаг с вашей стороны – игра в одиозную особу? Или это имманентное ваше состояние?
   – Я люблю клубную жизнь и веселые компании, что здесь плохого? А мой галстук, как вы верно подметили в самом начале, вообще бесподобен.
   – Вы считаете себя сюрреалистом?
   – Нет.
   – А критики утверждают обратное. Кто-то даже вспомнил известное выражение Пикассо, про то, что сюрреализм – это когда берется голубка и засовывается в задницу начальника вокзала. Вас не смущают такие сильные сравнения?
   – Если память мне не изменяет, Пикассо и сам рисовал голубок. Так что по поводу задниц у меня есть нехорошее подозрение, что берется голубка и оттуда извлекается.
   – Однако!
   – Однако – поменьше бы художники работали языком, и побольше – кистью.
   – Это правда, что поклонники вашего творчества в скором времени смогут любоваться своим кумиром на каждом втором билборде страны?
   – Неправда. На каждом.
   – Участие в рекламной кампании не кажется вам делом зазорным, опошляющим светлый образ творца?
   – Многие известные люди этим занимаются, ничуть не опошляя светлый образ.
   – Да, но часы и духи – это все-таки не стиральный порошок, довольно скверного качества к тому же.
   – Насчет качества я бы на вашем месте был поосторожнее. А в остальном – это ведь прекрасно, что не часы с духами! Порошок – это ближе к народу, к читателю, к «волнам всеобщего недоумения», которые, конечно, понимают, что деньги лишними быть не могут.
   – Довольно странно слышать это от вас.
   – Не отождествляйте меня с моими героями.
   – То есть, все, что они говорили, – ложь? Их мыслей и чувств вы не разделяете?
   – В общем, нет. Только давайте без патетики.
   – Хорошо. Тогда откройте секрет: как вам удается в бесконечной веренице вечеринок, фотосессий и интервью выкроить время на творчество?
   – Творец остается творцом даже перед камерой и с коктейлем в руках.
   – Если уж зашла речь о коктейлях... Расскажите немного о вашей литературной кухне. Где черпаете вдохновение?
   – Половником из кастрюли. Нет, если серьезно, вдохновение – это такой же литературный вымысел, как Бог и чистая совесть. Этакая, знаете, отмазка прокутившего аванс писателя перед разъяренным издателем. Никакого вдохновения не существует. Я просто сажусь и пишу – работа у меня такая.
   – А как же сродная деятельность? Только не говорите, что это тоже вымысел.
   – Тогда я скромно промолчу.
   – Вы поклонник Вима Вендерса – признанного короля роуд-муви. Ваша книга в некотором смысле – тоже роуд-муви. А что по части идей? Какие послания вы закладываете в свои произведения? Верите, как Вендерс, в то, что каждый человек волен изменить свою судьбу?
   – Я не поклонник Вима Вендерса. И если уж совсем начистоту: я ни одной его картины не видел.
   – Но как же... Критики наперебой отмечают его неоспоримое на вас влияние.
   – Критики много чего отмечают, и все мимо кассы.
   – Джон Фаулз в «Кротовых норах» писал: «Я не думаю о себе как о человеке, который «бросает работу, чтобы быть писателем». Я бросаю работу, чтобы наконец-то быть». Ваша героиня могла бы сказать то же самое?
   – Моя героиня – девушка очень простая и темная, и вряд ли бы она могла сказать то же, что сказал такой маститый писатель, как Фаулз. Вы решили меня забомбить афоризмами великих? Давайте лучше спустимся с Олимпа и поговорим обо мне. Или о моем галстуке.
   – Но все-таки.
   – Говорю же вам, моя героиня – особа фантастическая и невозможная. Так что у нее и спрашивайте.
   – У кого спрашивать? Вы ведь ее убили.
   – Я?
   – А кто же?
   – Ну, мы-то с вами знаем, кто.
   – Нет, откровенно говоря. Это, кстати, одна из главных претензий к вашей книге – ее «куртуазная, расхристанная запутанность», как выразился Арсений Чуб в своей рецензии, остроумно озаглавленной «Трое в котелках». А Тарас Паланюк в свою очередь пишет, что «он ли ее укокошил, она ли его, все они умерли, или, того хуже, все они живы, разобраться совершенно невозможно».
   – Ну, не знаю. А критики разве читают рецензируемые ими книги?
   – Возвращаясь к теме убийства: похоже, устранение главного героя своего произведения становится некой идеей фикс для современного писателя.
   – А что ж вы хотите – специфика профессии. Писатель находится в непрерывном процессе деторождения и детоубийства.
   – Прямо работник ножа и топора какой-то.
   – Или акушер-самоучка.
   – Сам себя обслуживающий?
   – Выходит, что да.
   – Ваши герои – довольно странные люди. Они очень инфантильны, по словам того же Паланюка, «практически лишены витальности и при этом ужасно инфантильны».
   – Какой витальный полет мысли! Прямо упражнение на брусьях, а не рецензия. Я смотрю, ваш этот Паланюк изрядно поупражнялся на моей книжке.
   – А что ж вы хотите – специфика профессии. Критик находится в непрерывном процессе таланторождения и талантоубийства.
   – Туше.
   – Так что же ваши инфантильные герои: вы упорно пресекаете любые попытки подыскать для них прототипы. Неужели все эти люди – alter ego автора?
   – Разумеется. Темные рытвины его извилистого сознания.
   – А в окололитературных кругах поговаривают, что главный герой списан с вашего близкого друга, тоже писателя, шесть лет назад прошумевшего на всю Европу.
   – Чушь. Это две совершенно полярные личности.
   – А еще в тех же кругах бытует мнение, что стилистика вашей книги имеет тот же источник.
   – Мнение это ошибочное и оскорбительное. Что еще говорят ваши окололитературные круги?
   – Говорят о вашем друге. Это правда, что он находится в лечебнице для душевнобольных после неудачной попытки самоубийства?
   – Правда лишь отчасти. Он действительно находится в одном очень хорошем доме-интернате для психоневрологических больных. Что касается самоубийства, то это ловкое изобретение желтой прессы, за которое, при желании, можно и по судам затаскать. Я не знаю всех подробностей, но дело обстоит примерно так: мой друг оставил чайник без присмотра и уснул, чайник закипел, вода хлынула через носик, огонь потух, а газ продолжал выходить. И если бы не разбитое окно в комнате, где он спал, и любопытная соседка, последствия могли быть еще более плачевными.
   – Разбитое окно?
   – Да, ему накануне разбили окно. Очень кстати. По словам все той же соседки, какой-то не то рыжий, не то русый мальчишка. Она, впрочем, подслеповата – женщина в летах, мало ли что могло привидеться...
   – Печальная история.
   – Да. Мой друг всегда недолюбливал чайники со свистками, и вот к чему это привело.
   – Вам это кажется забавным?
   – Мне это кажется самонадеянным.
   – Но газ не объясняет сумасшествия.
   – Сумасшествие вообще труднообъяснимо. Мой друг был истощен – физически и морально – уже давно. Происшествие с газом стало катализатором.
   – Вы часто с ним видитесь? Есть надежда на выздоровление?
   – Последние полгода я был крайне занят, но мой секретарь часто звонит его лечащему врачу и все подробности мне сообщает. Надежды, к сожалению, очень слабые.
   – По поводу главной героини: говорят, что она тоже вроде бы списана с вашего друга.
   – Моя героиня мертва – вот вам мой ответ.
   – А книга? Как насчет нее?
   – Как сказал профессор Уотерпруф: «Книги живут дольше девушек».
   – Женя, ты что там смотришь? Новости? Выключай немедленно! Виталий Александрович сказал, чтоб никаких новостей и близко!
   – Это не новости.
   – Все равно. Выключай, на сегодня хватит.
   – Там интервью берут у моего знакомого.
   – Опять твои фокусы?
   – Нет, не опять. Это совсем другое. Это Женька. Он ко мне приходил.
   – Не помню.
   – Галстук с маками.
   – А! Женечка! Как же, как же. Очень приятный молодой человек. И такой вежливый. А какие цветы он мне один раз принес! Жаль, что больше к тебе не приходит, дурья ты башка. И что же он там рассказывает?
   – Забивает всем баки.
   – А ну-ка... Женя, это мультики...
   – А только что было интервью.
   – Женя...
   – Вы не нашли мои блокноты?
   – Не было у тебя никаких блокнотов.
   – Они мне нужны. Там очень важные записи.
   – В любом случае, писать тебе тоже не разрешали.
   – Скажите лучше, что мне разрешали? Что-то не припомню ни одного прецедента.
   – Можешь смотреть в окно.
   – Вэри дякую.
   – Тогда лежи и спи. Тебе полезно.
   – Я не могу больше спать, я выспался на девять жизней вперед. Мне все запретили. Все, что создает хотя бы жалкое подобие жизни. Почему я не могу писать?
   – Прекрасно знаешь, почему. Это плохо отражается на твоем здоровье.
   – Зачем мне ваше чертово здоровье, если я не могу писать?
   – Успокойся, пожалуйста.
   – Нет, не успокоюсь! Куда вы дели блокноты?
   – Никуда не дели. Женя, успокойся, прошу тебя. Ты нездорова.
   – Не трожьте меня, сами вы психопаты вместе с вашим Виталием Александровичем!
   – Будешь орать – позову доктора, и будет как в прошлый раз, потом не обижайся. И давай-ка я тебя лучше причешу по-человечески, хоть на девочку будешь похожа.
   – Девочку? И она еще натравливает на меня докторов!
   – Женя, ну прекрати. Хватит. Конечно, девочка, очень упрямая и капризная.
   – Мало того, что пациенты психи, так и обслуживающий персонал туда же!
   – Ну хорошо, хорошо. Давай я лучше тебя причешу.
   – Не прикасайтесь к моим вещам! И ко мне тоже! Отправляйтесь лучше делать уколы!
   – Хорошо, хорошо, только не кричи так.
   – Я вас ненавижу. Всех вас ненавижу. Куда вы дели мои блокноты?
   Засунула куда-то мои записи и уже полгода не может отыскать! Интересно, за кого она меня принимает? Тема из шестой палаты говорил, что у нее внучка погибла прошлой зимой, – попала под машину. Правда, Тема и сам с ветром в голове. Все мы здесь с ветром в голове.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 [29] 30

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация