А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Краса гарема" (страница 11)

   Но каждое его слово только усиливало ужас Наташи, и наконец он прорвался слезами:
   – Нет, нет, ради бога, смилуйтесь надо мной! У меня есть жених. Он откажется от меня, коли узнает, чем я тут у вас занималась.
   Она говорила по-русски, и Марья Романовна вспомнила, что французский язык давался Наташе с превеликим трудом. Еще понимать-то она худо-бедно что-то понимала, но говорить почти не могла. А сейчас, со страху, видно, вообще все забыла. Но незнакомец словно ничего не заметил.
   – Неужели ты надеешься вернуться к своему жениху, глупышка? – снисходительно произнес он, причем тоже по-русски, вполне свободно и правильно. – Теперь ты принадлежишь мне. Я властен над твоей жизнью и смертью, над телом и душой. Впрочем, если ты еще не готова стать моею и расстаться с невинностью, я не стану тебя неволить. Пусть тебя заменит на моем ложе твоя подруга.
   И он повернулся к Марье Романовне, которая с ужасом отпрянула и даже отбежала от него, прижавшись к стенке.
   – Безумная! – прошипела Айше. – А ну, вернись!
   Господин укоризненно покачал головой:
   – Да вы обе и впрямь с ума сошли. Вы выставляете меня перед моим гаремом сущим дураком. Эти женщины грезят о моих ласках, а вы отказываете мне, словно прокаженному! Керим, эту глупую девку, – он небрежно махнул рукой на Наташу, – вели привязать к кровати. Я лишу ее девственности, но не дам испытать наслаждение. Вместо этого, как только кровь хлынет между ее ногами, она получит двадцать плетей по тому месту, которое так бережет от меня. Сие научит ее в следующий раз быть покорной мужчине… вернее, тем мужчинам, которым я ее отдам, потому что после этого она станет женой моим охранникам. Всем.
   Наташа раскрыла рот, словно собираясь закричать, но из онемевшего горла вырвался только жалобный писк.
   Марья Романовна метнулась вперед:
   – Вы помилуете ее, если я соглашусь?
   – А вы согласитесь? – высокомерно спросил незнакомец.
   – Да, – выговорила она чужим голосом.
   За спиной снова раздался чуть слышный смешок Жаклин…
* * *
   Некто, известный Охотникову и Казанцеву под именем ремонтера Сермяжного (будем так называть сего негодяя и впредь, пока подлинное его имя не разъяснится течением повествования), выбежал из дома своего врага и мигом канул в темноту. Однако он не бросился наутек, как того следовало бы ожидать от человека, который чудом ушел от смертельной опасности, а спустя небольшое время крадучись вернулся и встал под забором, неподалеку, прислушиваясь к тому, что творится во дворе. Его очень удивило, что за ним никто всерьез не погнался. Ну, развесил он пару зуботычин полусонным людям хозяина да и вырвался на крыльцо. А ведь Охотников его разгадал… разгадал задолго до того, как появился этот несуразный Свейский и заблажил дурным голосом.
   Ремонтер Сермяжный выругался. Откуда Охотников знал эти хитрые тайные узлы, ведомые очень немногим? Неужели научился, пока сидел в яме у…
   Сермяжный досадливо покачал головой. И как это ему в голову не пришло, что грозит опасность, когда Охотников только начал свои чертовские игры с веревкой? Нет, пожалуй, Свейский появился вовремя. Именно его вопль ошеломил Охотникова и заставил выпустить веревку. После этого развязаться человеку знающему было раз плюнуть, но если бы хозяин дома не разжал рук…
   Сермяжный опять чертыхнулся и передернул плечами. Вечер оказался прохладен, а он явился к Охотникову без плаща, и сейчас ремонтера пробирал озноб. Пожалуй, можно было отправляться восвояси, но некое неведомое чувство подсказывало, что нужно еще немного подождать.
   Минуло около часу, и вдруг темные окна дома осветились. Вспыхнул огонь и во дворе. Серой тенью скользнул Сермяжный к забору и припал к нему всем телом. Он легко отыскал удобную щель, через которую видно было, что происходит во дворе, тем паче что там стояли несколько человек с факелами. Выглядели полуночники так, словно их силком подняли с постелей и они никак не возьмут в толк, что происходит. Честно говоря, Сермяжный тоже был в немалом затруднении.
   – Ехать кто-то куда-то собрался? – пробормотал он, видя, что открывают двери конюшни и оттуда выводят четырех лошадей: двоих оседланных, двоих взнузданных, коих всадники, наверное, хотели вести в поводу, а это значило, что они намеревались долгое время скакать без отдыха.
   Как только лошадей вывели во двор, на крыльце появилась группа людей. Сермяжный немедленно разглядел Охотникова и Казанцева в дорожных плащах. Их сопровождали явно растерянные Свейский и мать Охотникова, которая принималась то всхлипывать, то причитать:
   – Да что ты, Васенька, поспешник такой?! Я-то думала… я-то надеялась… чаяла, погостишь хоть недельку, отдохнешь, отоспишься, с визитами поездим, на балах покажешься… А ты?!
   «Куда он это вдруг?!» – изумленно подумал Сермяжный.
   – Маменька, простите Христа ради, но ехать я должен, причем чем скорее, тем лучше, – послышался голос Охотникова, и был он столь непреклонен, что Прасковья Гавриловна мигом сменила тон и заговорила с полной покорностью судьбе:
   – Ах, ну коли нужда такая приспела, конечно, поезжай. Жаль, не дал ты мне времени собрать гостинчик для Олечки, сестрицы твоей…
   Сермяжный насторожился.
   Сестра Охотникова… вроде бы он еще при знакомстве упоминал, что сестра его в Санкт-Петербурге живет. Неужели он едет к ней? Но с чего бы? И почему его сопровождает Казанцев?
   Да нет, быть такого не может. Наверняка у Охотникова есть еще сестра, где-нибудь поближе.
   В эту самую минуту до Сермяжного донесся голос Свейского:
   – Вы, Василий Никитич, сколь долго в столице пробыть намерены?
   – В зависимости от дел, – уклончиво ответил Охотников.
   – Ежели сыщется время у вас или у вас, Александр Петрович, не откажите исполнить просьбу мою и разузнать для меня о покупке дома где-нибудь в хороших местах. На Литейном или где-то поближе к Невскому. Чтоб не на самой толчее, но и не на окраине.
   – Я это дело зятю поручу, – согласился Охотников. – Он у меня большой знаток продажи недвижимости в Петербурге. Истинный дока!
   Сермяжный встрепенулся. Петербург! Слово сказано! Итак, Охотников ни с того ни с сего сорвался в Петербург! Значит, он решил пренебречь приглашением, которое Сермяжный ему доставил. Почему? Струсил? Спасает свою шкуру бегством? Или тут есть иная причина, которую Сермяжный понять не в силах?
   Нужно сообщить о случившемся человеку, которому он служит. Сообщить как можно скорей!
   Тем временем Охотников, расцеловавшись с матерью, и Казанцев, приложившись к ее ручке, сели верхом, подобрали поводья и направились к воротам, которые были уж отперты.
   – Смотрите же, маменька, – громко, перекрикивая стук копыт, наказывал Охотников, оборачиваясь к Прасковье Гавриловне, – будьте осторожны. Собак с цепи спустите, пусть денно и нощно сторожа у ворот и всех калиток стоят. Держите в готовности человека, чтобы в случае чего немедля послать за приставом. Не вредно будет и прислугу вооружить. Сами без охраны за ворота ни шагу! И вы, Свейский, будьте осторожны. От моего врага всего на свете можно ожидать. Всяческой подлости.
   – За меня не тревожьтесь, – ответил Свейский, – и за матушку будьте спокойны. Я, пока всех дел своих в Москве не решу, за Прасковьей Гавриловной приглядывать стану, да и потом позабочусь, чтобы она опасности не знала.
   – Спасибо, дорогой друг! – крикнул Охотников, посылая коня рысью и придерживая узду запасной кобылки. Следом молча, лишь махнув Свейскому на прощанье, поскакал Казанцев.
   – Храни вас Бог! – срывающимся голосом проговорила Прасковья Гавриловна и заплакала.
   Свейский обнял ее и повел в дом.
   Сермяжный жадно ловил всякое слово и всякое движение.
   Всадники скрылись в ночи, и вскоре стих топот копыт их лошадей. Ворота и все двери были заперты, злобные меделянские кобели спущены с цепи. Ретивые псы немедленно зачуяли чужака и с громким лаем бросились к тому месту, где таился Сермяжный, так что он почел за благо как можно скорей унести ноги и раствориться во тьме сырой и прохладной майской ночи.
* * *
   …Постепенно Марье Романовне стало казаться, будто в ее теле не осталось ни единой жилочки…
   Такого она никогда не испытывала. И как ни противились ее ум, сердце и душа, плоть им не подчинялась. Разнеженная предательница плоть не хотела внимать голосу рассудка. Она жаждала наслаждения.
   Все располагало к наслаждению, и только к нему, особенно едва слышная мелодия, которая назойливо звучала где-то неподалеку. Сначала она казалась Маше невнятно-заунывной, но постепенно в ней вырисовалось четкое повторение одних и тех же слов:
   – Ялиль, ялиль, хабиби ялиль, хабиби ялиль, ялиль, ялиль…
   Почему-то Маша думала, что это призыв любимой. Или любимого, потому что совершенно непонятно было, кто поет, мужчина или женщина, и именно в сей невнятности-непонятности заключался особенный, греховный, соблазнительный, опасный смысл этой чудной мелодии. Вот именно – прежде всего она была опасной! В любое другое время и в любом другом месте Марья Романовна слушала бы ее с восторгом и умилением. Но здесь даже мелодия была нацелена на то, чтобы сломить ее стойкость и сопротивление, Маша сие прекрасно понимала – и старалась не поддаваться этому всеми силами.
   Она дышала еле-еле, чтобы не чуять соблазнительных ароматов, пьянящих, дурманящих, которые легкими дымками поднимались над драгоценными курильницами. Она закрывала глаза, чтобы не видеть срамных картин, которыми были здесь расписаны все стены, сверху донизу, так что, куда бы бедная Марья Романовна ни взглянула, всюду она натыкалась взором либо на мужество невероятных размеров и стойкости, либо на разверстую женственность, увлажненную желанием, словно роза, сбрызнутая росой, либо на соитие того и другого – бурное и неудержимое. И еще ладно, коли в соитии этом участвовали только один мужчина и одна женщина, а то ведь и содомского греха насмотрелась Марья Романовна, и женских непотребных игрищ, а уж картин, в которых сплеталось несколько мужских и женских тел, оказалось вовсе не счесть. Была даже одна… самая кошмарная, как подумалось Маше… на которой всего один мужчина умудрялся любодейничать сразу с шестью женщинами, лаская их сокровенные места руками, ногами, языком и, конечно, орудием своим. Судя по безумным выражениям женских лиц, по томно полуприкрытым глазам и вздыбленным соскам нагих грудей, блудницы получали невероятное наслаждение! Как ни жмурилась Марья Романовна, как ни пыталась представить себе что-то другое, виды любимого Любавинова, например, не получалось нипочем! И еще эти ощущения предательницы плоти…
   Никогда она такого не испытывала. Никогда! Конечно, что-то было подмешано в то питье, которое чуть ли не силком влила в нее распроклятая Айше перед тем, как привести в эту ужасную комнату, толкнуть на диван, сорвать с нее одежду и начать разминать все Машино тело сильными, умелыми пальцами. Старуха непрестанно окунала их в какое-то ароматное масло – еще один сводящий с ума запах! – и постепенно Марье Романовне стало казаться, что вся ее плоть растекается, как это масло. Она не ощущала себя, чувствуя только неодолимое вожделение, которое сосредоточилось в ее женской глубине и подчиняло, властно подчиняло себе.
   Она жаждала мужчину.
   От желания излиться в стонах и мольбах: «Хочу тебя! Приди ко мне! Возьми меня!» – удерживало Марью Романовну только то, что обратить этот призыв было не к кому.
   Кто он, тот мужчина, которого она так мучительно алчет? Что она вообще знает о мужчинах? Ведь у нее был только один – ее супруг. И она покорно принадлежала ему, покорно и без волнения, без этого огня в крови – в стыдливом осознании того, что исполняет свой долг. И Маше стало невероятно тоскливо оттого, что она волнуется и мучается желанием не возлюбленного, который покорил бы ее сердце и искусил плоть, а вообще мужчины… какого-нибудь… Как будто она уличная сучка, у которой началась течка, и она нетерпеливо ждет приблудного кобеля – все равно какого, она примет жадно всякого, кто ее ни покроет. И Марья Романовна примет своего похитителя и губителя, этого незнакомца с мертвенным лицом и холодным взглядом?!
   «О нет, спаси меня, Боже!»
   И внезапно, перекрывая тягучее томление, на Марью Романовну нахлынуло отвращение к своему разнеженному состоянию. Она собралась с духом и мыслями и обратилась к Пречистой Деве с молитвой, укрепить не только душу ее, но и плоть – прежде всего плоть!
   Марья Романовна вся была погружена в молитву, когда кто-то потянул ее за плечо и заставил перевернуться на спину.
   Она послушалась, предвкушая мгновение, как сурово поглядит в глаза Айше, которая, конечно, убеждена, что лишила ее всякой воли, – поглядит и велит старухе убираться прочь. Но…
   Это была не Айше.
   Рядом с Машей стоял он, незнакомец, нынешний господин ее судьбы, явившийся пожать плоды трудов Айше!
   Марья Романовна в ужасе рванулась в сторону, сжалась в комок, не сомневаясь, что подвергнется насилию, – и увидела несказанное изумление на холодном лице. Она чуть не засмеялась: снова человеческое чувство! Опять раздосадовала его Маша! Так ему и надо, ишь, изготовился!
   Незнакомец был в одном лишь шелковом синем архалуке, наброшенном на голое тело. Марья Романовна видела нагую гладкую грудь в распахнутом вороте. Чресла господина, слава богу, были задрапированы складками струящейся ткани.
   Он отпрянул от злобного взгляда Марьи Романовны, словно обжегся, и обернулся к Айше, которая оказалась удивлена не меньше:
   – Я же велел тебе приготовить ее!
   Айше от потрясения не сразу справилась с голосом, потом забормотала, что она-де все сделала, и те, и эти средства применила… Марья Романовна таких названий прежде не знала да и знать не желала, вот еще, зачем они ей, сии зелья бесовские!
   – О господин, – простонала наконец Айше, признав свое поражение, – наверное, она просто холодная женщина, которая не способна воспринять зова тела, не способна осознать своего счастья. Не сомневаюсь, что лоно ее холодно и сухо, ты не испытал бы с ней никакого удовольствия. На ее месте любая другая уже ползала бы у твоих ног, униженно моля о ласке!
   Его лицо исказилось откровенной гримасой недовольства и разочарования, и Марья Романовна вдруг догадалась, что именно этого господин и жаждал. Если бы он просто хотел ею обладать, он набросился бы на нее, зная, что она не противилась бы, желая спасти Наташу. Но ему нужны были ее мольбы, ее унижение, а не просто покорность!
   Почему? Она не могла этого понять.
   Он словно бы мстил Маше за что-то. Но за что, если они прежде ни разу не виделись?!
   – Единственное, чего я ей еще не давала, – донесся до нее вдруг взволнованный голос Айше, – это настойки мангвальды. Но я просто не решилась. Ведь это такое средство, приняв которое женщина может сойти с ума и заболеть хворью вечно неутоленного желания. Она будет назойливо преследовать вас, умоляя овладеть ею где угодно и когда угодно, ибо утратит понятие о приличиях. Она возненавидит прочих обитательниц гарема, будет беситься от ревности. Она станет метаться, как одержимая, когда вас нет, и выть, словно волчица, призывающая своего волка. Она не сможет жить без вас!
   – Ты говоришь, она будет находиться в состоянии непрерывного желания? – перебил господин. – Но я слышал, что это непосильно для женщины и она в конце концов отдается первому попавшемуся мужчине, а если никого нет поблизости, удовлетворяет себя сама.
   – Да, – согласилась Айше, – такое может случиться, если дать женщине красной мангвальды. А я бы заварила ей черную. Тогда никто не утолит голода и жажды ее тела, кроме вас, даже полк солдат. Она и помыслить ни о ком не сможет и скорее убьет себя от тоски, чем отдастся другому!
   Глаза незнакомца довольно блеснули:
   – Вот как? Но это великолепно. Значит, ты приготовишь настой черной мангвальды и дашь ей?
   – Господин, – растерянно пробормотала Айше, – на это потребуется два дня…
   Незнакомец взглянул на онемевшую от ужаса Марью Романовну и злорадно усмехнулся. И она окончательно поняла, что ни о какой любви к ней и речи здесь нет, он даже не испытывает особенного вожделения, и все, что ему потребно, – это унизить, страшно унизить ее, а если даже она погибнет, сие ему будет безразлично.
   Что, что, что она сделала ему?! Какое зло причинила?! Ведь их пути никогда не пересекались!
   А может быть, наконец предположила Марья Романовна, дело вовсе не в ней? Вдруг, унижая ее, он мстит кому-то другому?
   Но кому?!
   Покойному Ванечке? Зловредному дядюшке? Александру Петровичу Казанцеву?!
   Маша не ведала ответа. Единственное, о чем она сейчас молилась, это чтобы ее хоть ненадолго оставили одну, дав возможность собраться с силами.
   И небеса, наверное, еще не совсем от нее отвернулись, потому что в дверях неожиданно появился Керим и склонился низко, насколько позволял ему объемистый живот:
   – Господин, нижайше прошу прощения. Вы наказывали немедля звать вас, если появится тот человек… тот русский, Климов. Он здесь!
   Незнакомец насторожился, глаза его сузились. Он кивнул, знаком приказал Кериму уйти и повернулся к Айше:
   – Я ухожу. Вели хорошенько охранять ее, Айше, пока будешь готовить свою настойку. Пусть это время пленница проведет здесь, среди сиих картин. Пусть вдоволь насмотрится на них. Знания эти пригодятся ей после того, как я откликнусь на ее неистовые, униженные мольбы. Может быть, откликнусь… А может быть, и нет!
   Он с издевкой посмотрел на Марью Романовну, которая прилагала последние усилия, чтобы не закричать от ужаса и не зарыдать от страха, – и наконец-то вышел. Следом выскользнула Айше, бросив на Машу недобрый взгляд.
* * *
   К полудню в доме Мюрата уже все было готово к приему гостей. Оставалось только хорошенько протопить печи, для чего требовалось огромное количество песо[19] дров. Мюрат не жалел денег, чтобы поразить воображение этих русских дикарей, бок о бок с которыми ему приходилось жить. Все ради великой цели… Ненависть его к человеку, из-за которого он принужден был влачить существование в этой стране, которую он тоже ненавидел всеми фибрами души, другого, наверное, довела бы до изнеможения, однако Мюрат к своему чувству привык и даже сжился с ним. К тому же он знал, что в один прекрасный день отомстит… Ему казалось, что этот день наступит вот-вот, однако вчера глубокой ночью появился Климов – и Мюрат понял, что все пошло кувырком.
   Климов был из тех русских, которые ненавидят своих соотечественников. В каждой стране находились такие, Мюрат на сей счет не обольщался. Конечно же, имелись они и во Франции, и в Османской империи. Из них опытные ловцы душ вербовали шпионов для своих держав. Когда Климов служил по ведомости Коллегии иностранных дел, он принес Мюрату немало пользы. Однако был схвачен с поличным, бежал – и вот теперь жил по подложным бумагам, которые ему выправил тот же Мюрат, умеющий быть признательным, это раз, а два – знавший, как использовать, казалось бы, никчемушного агента.
   Как чиновник Климов уже не мог себя проявить, однако в роли ремонтера Сермяжного просто сам себя превзошел. Такой бездны артистизма даже Мюрат, сам притворщик и лицедей, чувствовавший бы себя как дома даже на сцене «Комеди Франсез», не предполагал. Именно благодаря Климову удалось подобраться к врагу так близко, как сие мечталось Мюрату. И только из-за него же этот враг внезапно выскользнул из рук Мюрата, которые уже готовы были стиснуться на ненавистном горле…
   Мюрат знал людей, а уж недруга своего, его железную непреклонность он успел изучить за тот месяц, что смельчак русский провел в его плену, на дне ямы, где узник сидел, гнил и ждал неминуемой смерти. И вот теперь выяснилось, что он не сидел и не гнил, а смотрел, слушал – и мотал на ус. Как, каким образом этот человек смог освоить тайну узлов и пут, в которые Мюрат посвящал только самых доверенных своих слуг?! Один старый моряк, некогда служивший у Сюркуфа Грозы морей[20], научил его когда-то вязать морские узлы. К этому добавились некие восточные хитрости, и в результате Мюрат был убежден, что ни один посторонний человек, не считая четверых, которым он сам доверил сию тайну (Климов был в их числе, потому что не раз доказал свою безусловную преданность Мюрату и вдобавок постоянно подвергался опасности), не способен справиться с узлами: ни связать их, ни развязать. Единственным, у кого враг мог перенять тайну, был Абдулла, который стерег яму. Конечно, пленника сторожили и другие охранники, но только Абдулла знал секрет узлов…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 [11] 12 13 14 15 16 17

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация