А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Ресторан «Березка» (сборник)" (страница 29)

   Магазин «Свет», или Сумерки богов
   Рукопись, найденная в третьем микрорайоне

   В этот век сплошной грамотности каждый пишущий хочет сочинить что-нибудь вполне связное и даже с какой-нибудь идеей. Не стану врать: сдавал бутылки в Третьем микрорайоне, приняли сорок штук, дали восемь рублей, шел задумавшись, обнаружил на почве рукопись. Вещица очевидно слабая, сумбурная, подражательная. В ней прослеживаются самые разнообразные влияния, и каждый читающий, в силу отпущенной ему эрудиции, сам может вычислить этот ряд блестящих имен.
   И все же лично мне гипотетический автор рукописи интересен тем, что, по-видимому, является человеком, действительно потерявшим какие-либо ориентиры. Он не знает, что пишет, пишет кому, куда, зачем, отчего и о чем. Согласитесь, что в упомянутый век тенденции это – немаловажное достоинство, хотя бы и в отрицательном смысле. Персонаж Телелясов, намеченный автором к исполнению, совершенно никто и никакой. Что-то вспоминает, кого-то клянет, на что-то намекает. Весь текст настолько нелеп, малопонятен и неудобоварим, что всем нам должно быть радостно и покойно, как радостно и покойно мне в моем нынешнем состоянии.
   Только это и побудило меня принять участие в рукописи, за мысли и фразы которой я, естественно, не несу никакой ответственности, и если кто сочтет ее некрасивой, то я не возражаю.

   Евг.Попов
   26 августа 1982 года
   Третий микрорайон

   Магазин «Свет», или Сумерки богов

План
   М е с т о д е й с т в и я. Окрестности магазина «Свет» на изгибе той московской улицы, где стоит бар «Севан».
   С ю ж е т. Телелясов приехал в эти окрестности покупать лампочку, чтобы в доме горела зеленая лампа. Вышел из метро, прошелся, глазея и воображая различные картины, зашел в магазин, купил лампочку, возвратился назад, под землю, в метро. Умер? Реанимация? Жив?
   С п о с о б. Кусочки, плавающие в мути медитации. Скрупулезные, почти фото, описания персон, предметов.
   Ф и н а л. Вспыхнул яркий свет в конце тоннеля. Лампочка. Бежали. Столпились. Лица. И наконец ему стало ХО-РО-ШО.

   Никто не любит. Жена назвала «дураком», «кретином», «сволочью», «толстокожей гадиной»... Нет, сволочью не называла и гадиной тоже, а назвала сначала просто свиньей, а потом «свиньей толстокожей, которая валяется на диване». И это жена, родной человек, а как бы могли другие при столь близких отношениях?.. Что же тогда говорить о других?.. Как и кого осуждать?.. Что другие думают?.. Хвалят, клянутся, что любят, а думают, поди, то же самое, что и жена. О господи! Раскинул – почищу картошечки, то-то жена будет рада. Так все и получилось. Жена сначала была рада, а потом назвала свиньей, потому что сильно из-за чего-то рассердилась, о чем никто не помнит. А как скушал «свинью», тут же вспомнил про елку, что стояла на улице в конце января. Была та елка совершенно жалкая и совершенно милая. Лысая елка, весьма достойно проживающая в грязном сугробе. А дома – елочные иголки везде: на полу, в коридоре, близ двери. Гляди на елку – здесь нет ощущения беды и смерти, здесь философия и достоинство. Год начался, и месяц прошел – снова впрягайся в лямку, снова живи и не трусь. Пойми, тут нет выхода, с этим ничего не поделаешь – живи, пока можно, смерть придет без разрешения...
   И философский вопрос с дивана: да разве ж я кого обидел? Разве ж я украл? У кого-нибудь чего-нибудь?
   Разве ж мои поступки привели кого-нибудь к гремучему состоянию злобы? Нет и никогда! Просто – русский. Немного выпил, но разве это считается преступлением в моей стране? За что же я так покаран? Или уж воля моя и ум мой стали столь ничтожны, что могут быть попираемы походя? Маленькая белая собачка и та свободно бегает по поверхности Державы, и только лишь один я грущу средь веселых сородичей в сей зимний час, не зная, зачем вообще все это случилось. О люди, люди! Ведь я и взаправду удаляюсь, страшась вашей жизни. А в особенности я боюсь – знаете кого?.. А ну догадайтесь! Ага, не догадались, а я вам возьму да и не скажу... Потому что и сам этого не знаю...
   Но – Боже, Боже! Боже ты мой! Вот ты гляди. Боже, до чего я докатился в расцвете, так сказать, когда мне только что исполнилось тридцать шесть лет! До чего? А ни до чего я не докатился, я не шарик вам и не колобок, которого в финале лиса схавала... Просто... это самое... прощайте иллюзии, экзотические сии птички – гуд бай. А реализм прав. Малярийное болото разит окрестность, и нет спасения ни в доме твоем, ни в теле, ни в душе. Гудбай!
   Зачем я жил на земле и зачем я есть? Будущее мое тускло и туманно, настоящего у меня нет, прошлое укатилось. Остров. Островное мышление, островная фикция, в которой я оскальзываюсь и тону. Прощайте! До свидания!..

   Это значит, вот вы, товарищи, извольте полюбоваться на пьяненькие излияния моего персонажа. Это он вспоминает свои взаимоотношения с женой и Державой, которая зачастую отождествляется в его дискретном мозгу с женой, согласно формуле поэта Блока. В частности, мошенник Телелясов вспоминает, как он поколотил жену, ужасаясь грубой физической силе, идущей из его интеллигентного кулака. Ужасаясь и рыдая... он отправляется за лампочкой, которую разбил в пылу семейной ссоры... Телелясов – добропорядочный семьянин, но строговат стал последнее время и излишне раздражителен...
   Он отправляется за лампочкой и сразу же делает открытие: в России пьют для коммуникабельности, так как нет культурного многовекового слоя у населения, которое взошло из низов, отчего русский все таит в себе и никак не может высказаться, мучаясь, как умный пес... А лишь как выпьет, то сразу же всем все говорит... Вот и получается, что пьяный русский из-за своей дикости лучше любого европейца. Все очень просто, потому что Бог никого не оставит и, чего кому не додано, всегда возместит... Потому что взять, например, Хиросиму, то есть конец Второй мировой войны. Американцы, как какие-то грубые люди, как нехристи, не обладающие многовековой культурой, пустили на Японию атомную бомбу, а русские, как православные, оказались умнее: они на конях проскакали Маньчжурию и тоже взяли ту же самую Японию, но русских все за это любят, а в Хиросиме и по сей день полны госпитали, и японцы вынуждены делать из бумаги белых журавлей... Американцев же они ненавидят, хоть и скрывают это изо всех сил, прячась под маской фальшивой восточной любезности и подписывая с ними различные декларации...

   «Черемушка»

   Граждане! Да я был просто уверен, что эта Старуха померла! Ну просто не было у меня в этом ни грамма сомнения! И как же я жестоко ошибся, каково было мое удивление, когда по ответственным делам служебной надобности я вновь оказался в поселке «Стекольный завод имени Павших Борцов» и увидел, что она как ни в чем не бывало идет по улице.
   Немного о поселке, расположенном в районе сибирского города К. Его, несомненно же, коснулись преобразования благоустройства, как в кинофильме «Прощание с Матерой» по одноименной повести В.Распутина. Там, где был стол яств пионерского лагеря, которым заведовала моя мама, нынче высятся трехэтажные дома с газом и отоплением, а коров ни у кого нету... Имелся, уцелев, железобетонный бюст Сталина, так и его сейчас нету: построили дороги, клуб, столовую, стеклянный магазин – ничего не узнаю, а Старуха, смотрю, идет как ни в чем не бывало.
   Вспомним, граждане, что было связано со Старухой тогда, в 1960 году, когда мне только что исполнилось 14 лет. Старуха, квартиросдатчик, была вдовой одного из Борцов, и кто скажет, что я вздумал глумиться над святынями, тому, честное слово, не поленюсь, а когда-нибудь как закачу в рыло, и пусть дальше все будет, как должно быть! Я ни над какими святынями не глумлюсь, чтоб вас черт побрал! Я описываю Старуху, которую встретил на своем жизненном пути. Я не делаю никаких выводов. Я чуждаюсь каких бы то ни было обобщений. Я живу тихо, скромно, и если мне запонадобилось вспоминать про Старуху, то нечего делать вид, будто от описания этой самой Старухи рухнет всяческий реализм и мой друг Ф.Килька будет вынужден возвратиться из Безбожного переулка столицы на свою малую деревенскую родину, по дороге побираясь в пыли и аккомпанируя своему жалобному пенью на русском баяне. Он – мошенник, подлец, дурак и лодырь, этот самый Ф.Килька. Он совершенно не оправдывает тех крупных денег, которые на него тратятся. Он втирает начальству очки, создавая бешеную видимость большой работы, а сам вверенный ему участок службы на фиг развалил, разбазарил кадры ценных специалистов, увлекся приписками, завышением объемов собственной ценности. Хорошо, если бы начальство разобралось, что за фрукт этот барбос, похожий на меньшевика, и какой от него идет вред нашей длинной Державе. Может, к тому времени будут какие-нибудь монастыри, и он раскается, став послушником, увлекшись бортничеством, дружа с птицами, травами и замаливая свои потребительские грехи в одинокой келейке с видом на нетронутую природу...
   Старуха рассказывала, что в поселке был совет, а потом пришли каратели белой армии и поставили активистов под кедры. Грянули залпы. Старуха осталась вдовой и вступила в партию. Огневые годы, огневые годы... Огненные года... К 1960-му вроде бы уже вышла на пенсию, а может быть, и нет, как предлагала тогда Надежда Заглада, передовая работница Украины, – чтоб женщины работали и дальше, потому что дома им без работы скучно...
   Старуха-квартиросдатчица являлась вдовой одного из Борцов, чьим именем был назван поселок Стекольного завода и памятник кому стоял при въезде при повороте с тракта: стела, вычеканенные имена, пионерский салют в праздники. Она прожила долгую жизнь, многое в жизни видела и плохого, и хорошего. Ее поджигали кулаки и стреляли в нее из обреза, когда она их определяла для перемещения в дальние края, она надрывалась в войну на хлебозаготовках, но не стала угрюмой к 1960 году. Пятистенок ее был чисто прибран и выбелен, на стенах висели реликвии, фото, открытки... Она была очень умная и могла говорить с кем угодно и о чем угодно. Ей очень нравилось тогдашнее руководство, и она горячо ратовала за кукурузу, о чем говорила мне, а также плотнику Николаю, малому с выдающейся челюстью, который тоже был ее постояльцем, но жил в какой-то, по-моему, каморке.
   – У вас папа партейный? – спрашивала она меня.
   – Да, – отвечал я.
   – А мама?
   – Мама? Мама нет...
   – Зря, зря...– сокрушалась Старуха. – Все сознательные люди, все, кто хочут счастья своему народу, должны быть там, – говорила она, утверждая, что это цитата из какой-то речи тогдашнего главы правительства.
   Она увлекательно, интересно рассказывала и, несмотря на бег времени, плакала при воспоминании, как один из расстрелянных выбрался из песочной ямы и пришел «на заимку», но это был не ее муж, это был единственный из уцелевших Борцов, и он умер уже после Второй мировой войны от инфаркта. Она с ним почему-то потом не дружила и отзывалась о нем сухо, без должной дозы почтения к соратнику, идейному брату своего мужа.
   Она говорила мне и плотнику Николаю, который работал в деревообделочной мастерской, где научил меня слабо владеть фуганком, рубанком, она повторяла, глядя в его прыщеватое лицо и гладя меня по пышной «стильной» прическе:
   – Ребята, я бы вот пельмешек постряпала, а вы сходили бы за «Черемушкой»...
   У Николая водились денежки, у меня тоже, несмотря на четырнадцатилетний юный возраст: я немного подработал в мастерской, сделав изящную тумбочку и продав ее за 150 руб. (1960 год, деньги «старые»), я фотографировал жителей поселка и брал с них за это деньги, которые они мне с радостью отдавали, потому что фотографии в поселке не было, а я брал по прейскуранту. Я был деловой, самостоятельный мальчик, и мама в мои заботы и взаимоотношения не лезла, у мамы в пионерском лагере хватало своих дел, и виделись мы с ней крайне редко, хоть и ночевали в одной комнате.
   Мы шли за «Черемушкой» и долго стояли около поселкового магазина. «Абрикосовый ликер» такой же крепости и цены – 25 градусов, двадцать один рубль двадцать копеек, но мы предпочитали «Черемушку». Были в ней и свежесть, и тонус, являлась «Черемушка» благородным напитком, а то я сам видел, как охотники, непосредственно из магазина отправляясь в лес, спокойно брали в запас два ящика тройного одеколона, смекали – не взять ли им еще один, и их никто за это не осуждал. А еще на крыльце стоял местный юродивый и кричал в рифму:
   – Говорит Москва! Говорит Москва! Работают все радиостанции Союза. Передаем стихи, это нам не обуза!.. Сказал бирманец У-Ну, махнем-ка, на куй, на Луну... Отвечает ему наш...
   Дальше шло непечатное. Слушатели были довольны. 1960 год... 1960 год. Телевизор «КВН». «Веселый спутник». Реквием по Старухе, которая еще и нас с вами переживет...
   Старуха ставила горшок, который дымился. Вкуснейшие! Потрясающие! Пельмени! Никогда в жизни больше!.. А – лето. Раньше (до того) в деревнях летом мясо не ели, а мы в 1960-м ели, запивая «Черемушкой». Первый тост Старуха произносила за Родину, партию, родное правительство. Мы поддерживали и выпивали. Затем были раскрасневшиеся и вели патриотические разговоры. Николай иногда улыбался, а лицо у него было чуть-чуть лошадиное. Он потом уехал в город К., поступил на алюминиевый комбинат и женился. Я его встретил близ кинотеатра «Совкино» и чуть-чуть застеснялся его внешнего вида, потому что в этот момент переходил из фазы отрочества в пору юности, и во мне происходила ломка характера. Мне нравилась Старуха, я с удовольствием вспоминаю ее и ее пельмени, хоть, конечно же, и не была она очень-то уж грамотная, мыслила иногда наивно, но искренне, почти как герои всех советских писателей, описывающих старух. А искренность я до сих пор уважаю, если только она не связана с выпусканием ближнему кишок. Я с удовольствием длил застолье с Николаем и Старухой. Я хорошо пил. Я, как подросток, пил много и почти не пьянел. Мама не понимала, что я выпиваю, а когда однажды я облевался, подумала, что я скушал нечто несвежее из той еды, что она приносила из пионерского лагеря.
   Я блевал средь бела дня, а около баньки с сочувствием толпились мои собутыльники, Николай и Старуха. Когда мама ушла и я, обессиленный, рухнул на деревянную ступеньку, они шепотом, искренне предложили мне опохмелиться, но я отказался и правильно сделал: основы всего закладываются в юности, и с тех пор я никогда не опохмеляюсь...
   И вот я снова встретил Старуху. Она опиралась на суковатую палку и была повязана черным платком. Рот у нее совсем провалился, но ступала она крепко, лучась морщинами. Она не узнала меня. Я подсчитал, что ей, должно быть, около 85 лет. Она прошла мимо меня, шурша черными одеждами, в свою отдельную квартиру трехэтажного дома с водяным отоплением и антеннами телевидения. Щелкнул замок. Я рванулся ей вслед, но остановился в растерянности.

   А вчера вечером, когда смотрел телевизор, тени прошлого гуляли по голубому экрану: полковник, поручик, какая-то баба... О боже! Что делать? Перечитать «Метель»? Ведь это Пушкина «Метель», музыка Георгия Свиридова... О боже! Как я люблю свою страну!.. Какая она вчера была на голубом экране! Такая, что ей может позавидовать любой европеец, пиша диссертацию о чем-либо, связанном с тем, что я только что сказал...
   Как начать? Как начать? Как начать?
   А вот так прямо и начать, что Телелясов вышел из метро. Что, вернее, еще не вышел, а пока все еще шел по белокаменному этому подземелию, имея целью в плане ближайших поступков купить электрическую лампочку в магазине «Свет».
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 [29] 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация