А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Путь в Беловодье" (страница 7)

   Глава 4
   Волшебная река

   Перед тем как выйти из дома, колдун умылся пустосвятовской водой, мгновенно изменив лицо. Не хотел он ни с кем говорить, пока не вспомнит, как все было.
   С вечера его мучил один вопрос: где Надя? Почему не с ним, не рядом? Неужели Роман не сумел добиться ее благосклонности? Неужели?
   Давненько господин Вернон не ездил в Пустосвятово на автобусе. Отвык. И от тряски, от грязи в салоне. Заснул внезапно. Самым обычным сном. Снилось ему, что идет он по берегу Пустосвятовки, а навстречу ему… Надя. Он вскрикнул и проснулся.
   Автобус стоял в огромной луже на кольце в Пустосвятово.
   «Я в каком-то тупике. В мешке. В темноте. Запутался. А что если деда спросить, как быть дальше?» – подумал колдун.
   Ответит? Нет? Иногда Роману мнилось, что дед в трудные минуты в самом деле подсказывает. Или только казалось?
   Пока Роман шел на сельское кладбище, тучи рассеялись, выглянуло солнце. Стало казаться, что кто-то бросает с неба пластинки золотой фольги. И они, повертевшись в сиреневом осеннем воздухе, стелились под ноги. Паутинка прилипла к щеке, потом еще одна.
   – Что делать дальше? – спросил колдун вслух, блуждая меж покосившихся крестов и вросших в землю надгробий.
   Прислушался, ожидая ответа. Высоченные березы лепетали что-то бессвязное. Но дед Севастьян не торопился отвечать. Может, и не было уже старого колдуна под тем надгробным камнем? Утек вместе с вешними водами к какой-нибудь реке и теперь проживает водяным, и на Романа сердится за его глупость. Прежде колдунов на кладбище не хоронили, а теперь всем дают приют – под любым надгробием одинаково покойно лежится. Дед просил похоронить его на берегу Пустосвятовки, да власти не позволили. Сейчас бы Роман сумел настоять, чтоб исполнили волю покойного. А тогда – молод был, не знал, за какие ниточки дернуть, кого припугнуть, а кого подкупить. Или неважным ему показалось тогда, где деду лежать? Со всеми в песчаном холме или отдельно – подле любимой речки?
   Где те врата, в которые надо постучать, чтобы открылись все истины разом? Может, дед Севастьян знал, да забыл внуку тайну открыть.
   Только вряд ли знал, – усомнился Роман. В дедовы времена это были двери какого-нибудь министерства или главка, двери шикарно отделанного кабинета, где сидел начальник с плоским лицом и рыбьими глазами, и подписывал бессмысленные, коверкающие чью-то судьбу бумаги. И очередная бумажка, медленно слетая сверху к самому долу, превращалась в очередной указ деду Севастьяну осушить Ржавую или Черную топь или перегородить реку Несмеянку, чтобы вода в ней разлилась окрест и стухла. Дед Севастьян только однажды в жизни побывал в таком кабинете, провинившись перед начальством тем, что не успел в назначенный срок извести очередное болото. Начальник, рассвирепев, хотел Севастьяну двинуть по физиономии. Но дед не дался и пустился удирать – кабинет был огромен, а Севастьян тогда еще не стар. Начальник – за дедом. Так и бегали они друг за дружкой вокруг исполинского стола с массивным бронзовым прибором, пока начальник не притомился, не плюхнулся на стул и не выдал длиннющую матерную тираду. Дед многократно рассказывал эту историю внуку. Ромка, будучи еще несмышленым мальчишкой, слушал и дивился – зачем это дед, зная о своем предназначении, о даре Повелителя Вод, избрал для себя столь изуверскую профессию? И однажды не выдержал и спросил…
   Думал, что дед Севастьян смутится. Но ошибся. Ответ был заранее обдуман и тут же внуку дан: профессия мелиоратора к воде близкая, а дед и хотел быть подле своей стихии. Лишь наделав немало бед, понял Севастьян, что ошибся в расчетах. Близость к избранной стихии не означает еще ей служения. Тогда бросил дед прежнее ремесло и поселился навсегда в Пустосвятово: речку свою беречь, для внука охранять единственного.
   О реке Пустосвятовке Севастьян пекся как о родной дочери. Вернее сказать, куда трепетней. И деревья по берегам сажал, и сор с песчаных отмелей самолично выносил, и с директором совхоза покойным Завирушиным, пьяницей и матерщинником, бегал ругаться каждую неделю. Надеялся дед, что внук после его смерти сделается хранителем реки. Есть, конечно, в Пустосвятовке водяной – как не быть – но какой с зеленоволосого спрос? Водяной только пугать умеет, по воде ладонями шлепать или неосторожных купальщиков на дно утаскивать. Но народ нынче смелый сделался, кого шлепками да утопленниками испугаешь? Подвел Роман деда, уехал в Темногорск, оставил без присмотра реку, как и мать свою родную. Как же мог водный колдун так поступить?!
   Роман так явственно слышал эти упреки, что показалось ему – дед сам с ним заговорил, будто живой. А может, и в самом деле – дед?
   Могила Севастьяна Кускова была в самом конце кладбища – неухоженная, отмеченная двумя сросшимися березами; из травы едва выглядывал огромный валун – какой крест некрещеному? Роман с минуту постоял, глядя на поросший мхом камень, потом достал серебряную флягу и капнул на надгробие. Будто слеза стекла по ноздреватому камню, закатилась в трещинку и пропала.
   – Деда, – шепнул Роман, склоняясь к могиле. – Просьба у меня к тебе есть – поговори со мной.
   Глотнул Роман воды из серебряной фляги, лег. Свернулся на могиле калачиком, положил голову на камень, как на подушку, и заснул. И стало ему грезиться, что дед заскорузлой, натруженной ладонью по волосам его гладит и приговаривает:
   «Вот же глупый ты, Ромка, глупый-преглупый».
   И приснился живому колдуну на могиле сон.
   Будто стоят они с дедом, как в прежние времена, на мосту; весна уже, солнце ярко светит, но люди еще в зимнем ходят – холодно, Пустосвятовка только-только ото льда вскрылась. Дед из корзинки в воду пряничных лошадок кидает. Но не помогают лошадки, не всплывает водяной на зов.
   – Может, помер за зиму? – спрашивает Ромка шепотом. – Подо льдом задохнулся?
   – Задохнулся! – передразнивает дед. – А кто ж тогда лед поломал?
   – Сам собою.
   – Глупый! Само собою на свете ничего не бывает. Само собою ничто не разбивается, никто не умирает, сама собою только глупость случается. Водяной на дне сидит, притворяется, что рассержен, чтобы мы ему гостинцев нанесли. Он у нас пряничных лошадок выманивает. Неведомая сила знаешь, что больше всего любит? А? Не знаешь! Любит она боле всего, как любая сила, чтобы поклонялись ей. Не обижай реку, Ромка, никогда не обижай. Тех, кто любит тебя, никогда не обижай.
   – Это несложно.
   – Несложно? – Дед хмыкнул. – Это очень даже сложно. Потому что прежде всего мы обижаем тех, кто нас любит. Тебе сейчас, Ромка, все кажется несложным. Ты жизнь представляешь, как полноводную реку, судьбу свою мыслишь челноком и надеешься, что течение тебя к неведомым берегам вынесет.
   – Разве не так? – спросил Ромка.
   – Нет, глупый, жизнь – это коридор, извилистый и грязный. И повсюду двери – в стенах, в потолке, под ногами. Люди вокруг снуют, в двери ломятся. Одна из дверей – твоя, только ты не ведаешь, какая. Другие тоже ничего про свои двери не знают. Дергают наудачу или бегут туда, куда уже кто-то вошел. И проходят мимо своей заветной, но запертой двери. А бывает, явится какой-нибудь умник, объявит себя набольшим колдуном и на двери замки навесит. Ты дерг за ручку, чувствуешь: твоя дверь. Ан нет, на ней замок ржавый, и ключа нет. Вот где ужас. И так всю жизнь: либо сидишь в коридоре у своей запертой двери, либо по коридору взад и вперед мечешься. Найдешь открытую дверь, сунешься, а там чулан. Либо кровавый, либо просто пыльный.
   Роман прямо над рекой увидел этот самый коридор с дверьми. И одна дверь открыта. А за ней – удивительно яркое небо. Синь такая, что голова кружится.
   В этот миг сон и оборвался.
   Подсказка была в словах деда. Но какая?
   Роман поднялся, отряхнул с куртки и джинсов засохшие былинки и опавшие листья, да и зашагал с кладбища.

   Река вынырнула из-за домов, как всегда, внезапно. И хотя небо было светлое, голубое, река лежала серой стальной полосой, подернутая, как истлевшее железо, отвратительной ржою. Роман долго смотрел на темные воды. Река переменилась. То есть эта была прежняя река, все те же кусты по берегам и мост перекинут там, где река делала поворот, и плакучие ивы купали ветви в бегучей воде. Но что-то неуловимое угасло. Будто свет прежде шел от реки. А теперь не стало.
   Неужели? Нет, не может быть…
   Роман прошел вдоль берега.
   Детский лепет слабой волны, утекающий под черноту моста, сменился бессмысленным шепотом сумасшедшего, где слова отделены друг от друга не островками молчания, а трещинами пустоты. Вода сделалась бездушной, напоминая не стихию, а осколки бесчисленных зеркал, собранные вместе и брошенные в мягкое речное ложе.
   Река умерла? Но Роман чувствовал там, в глубине, биение жизни. Никто бы не уловил, но водный колдун обмануться не может.
   И тут он догадался. Вспомнил сон, лошадок, дедовы слова… Обиделась река, обиделась, что целый год господин Вернон не появлялся.
   Колдун подобрал камень и швырнул в темную заводь возле моста. Едва плавно разбегающиеся круги успели замереть, как вода забурлила, поднялись из студеного нутра пузыри стайкой, потом еще один поднялся, большой, лопнул, и от него побежала к берегу волна. На поверхность с громким чавкающим вздохом вынырнула голова водяного, со спутанными зелеными волосами. Кожа клочьями свисала с его щек. Состарившись с ущербным месяцем, водяной не омолодился вместе с новой луной и теперь походил на древнего старца.
   – Никак живой! – изумился Роман. – А я думал – сдох ты в этой чахлой водице.
   – Наследство пришел получать? – не слишком любезно отозвался хозяин Пустосвятовки.
   – За помощью к тебе пришел.
   – С чего ты взял, что я тебе помогать стану? – огрызнулся водяной. – Ты мне столько раз пакостил – я со счета сбился. Обыграл меня в прошлый раз – всех сокровищ, которые я полвека копил, лишил. И после всех твоих подвигов я угождать тебе стану? Как бы не так! По-твоему, господин Вернон, больше не будет!
   – Кажется, ты забыл, что речка у нас с тобой на двоих одна.
   От такой наглости водяной потерял дар речи. Минуту или две он лишь открывал и закрывал беззвучно лягушачий свой рот.
   – Это моя речка! – заорал он, когда голос наконец прорезался, и зашлепал по воде ладонями, как начальник по своему столу. – Ты к моей собственности не примазывайся! Ты, колдун, цельный год не появлялся.
   – Ладно, поговорили, как всегда, дружески. Теперь я купаться буду. А ты вылезай из реки. Живо.
   Роман достал скальпель и полоснул по руке. Кровь пролилась в воду и зашипела, пузырясь.
   – Ты чего? – изумился водяной.
   Колдун торжествующе улыбнулся.
   – Вылезай, – повторил он, – а не то заживо сваришься. Ну!
   – Зря ты это. Видишь, что со мной стало. Ты не краше вылезешь. Если, конечно, сумеешь. Можешь и на дне остаться.
   Колдун рассмеялся:
   – Да, обиделась она сильно – видишь, какое кипение. Река – она как женщина. Обиделась, что ее бросили, теперь мстит. Ну, ничего, помиримся. Случая такого не было, чтобы я у женщины милости не выпросил. И у реки выпрошу.
   Роман сбросил куртку и рубашку, потом снял джинсы.
   – Сумасшедший, – вздохнул водяной. – Через минуту кожа с тебя чулком слезет. Сожжет река, как пить дать сожжет! И мелкой косточки не останется, пена одна красная будет о берег биться.
   – А может, и нет. Это ж моя река. Услышит добрые слова, голос мой узнает, и смилостивится.
   – Женщина? Держи карман шире!
   Водяной наконец выбрался на берег, волоча за собой мешок с добром. Не все сокровища, оказывается, в прошлый раз выиграл у него в кости водный колдун. Прибеднялся водяной, как всегда.
   Роман шагнул к самой воде, опустил ладонь на поверхность. Кожу будто огнем опалило.
   – А теперь, милая, мириться будем, – проговорил господин Вернон с усмешкой. – Ты ведь знаешь, что дед Севастьян прежде мелиоратором был – то есть речной душегуб и пытатель. Путь ручейка, которым ты начинаешься, хотел переиначить и в речку Темную направить. Но тут я родился. Дед Севастьян заговорил воды на спирт целую бочку, пили ту воду всем поселком по такому случаю. За то деда с работы выгнали. Так что только благодаря мне ты течешь. Не злись, милая. Ведь я тебя люблю.
   – Ты мне об этом никогда не рассказывал, – вздохнула Пустосвятовка.
   – Да как-то не было случая. Дед ведь всем говорил, что сам, по собственному желанию с работы ушел. Кто знает, может, так все и было: и нарочно дед пьянствовал и буйствовал, чтобы его с работы выгнали, другой его судьбу изломал и перерешил.

   – Хорошо? – спросила река.
   – Теперь хорошо.
   – А ты вредный, – ласково плеснула вода.
   Протекла быстрая струйка возле щеки, будто ладошкой погладила. Ластится.
   – Да, вредный, – отозвался колдун. – Но учти, я тебя не бросал и никогда не брошу.
   – Врешь.
   – Тебе – никогда.
   Роман лежал на дне и смотрел, как блики света играют на поверхности.
   Они вновь были вместе – колдун и его река.
   – Знаешь, я испугалась, – призналась она. Теперь можно было во всем признаться. – Прошлой осенью перед самым ледоставом явился один тип противный-препротивный, хотел огнем меня жечь.
   – Реку – огнем? – усомнился колдун.
   – Колдовским огнем, – уточнила она. – Все, думала, сейчас дохнет, и не станет меня, сгину, умру. То есть русло останется, влага в нем – тоже. А я – исчезну. И такой на меня ужас напал. Такой ужас… ужас… – Река заплескала, переживая заново прежний страх, закрутились мелкие водовороты, и там, на поверхности, побежала волна и ударила в сваи ветхого моста. Затрещала древесина, ахнула от ужаса спешившая за покупками в магазин тетка, ухватилась за ветхие перильца. – Но заклятия твои устояли, не смог огненный колдун ничего сделать. Не смог. Ушел. А я… я вдруг на тебя обиделась – ужас как! За то, что тебя в тот момент рядом не было. Должен быть, а не был. Не был… Этот тип явился и грозил огнем, а я одна… – Река все цедила обиду. – Одна-одинешенька. Без тебя. Льдом закрылась до самого дна. Всю зиму тряслась, а когда по весне лед вскрылся, так страшно было. Страшно, страшно, страшно, – повторяла река.
   – Все в прошлом.
   – Нет! Позавчера приходил на берег другой, куда сильнее первого.
   – Тоже жег огнем?
   – Нет. Я ведь мертвой прикинулась. С весны еще. Он лишь постоял, улыбнулся и ушел. Обманула его.
   – Кто он?
   – Не знаю. Но боюсь. Страшно… страшно… стра-ашно-о! – опять взволновалась вода.
   – Погоди. Успокойся! Я же с тобой.
   – А где ты пропадал столько времени?
   – В том-то и дело, что не помню.
   Река знала, что колдун ей не врет.
   – Так вспоминай поскорей!
   – Пытаюсь. Знаешь, милая, я ведь в Беловодье был. Не уверен пока, но думаю, что посетил.
   – Беловодье, – восторженно прожурчала река.
   – Ничего мне не говори. Я сам вспомнить должен.
   Она засмеялась. Счастливо, беззаботно:
   – Вспоминай скорее. Я тебе помогу. Сколько хочешь силы бери, – мне не жалко. Всю бери без остатка: за год много накопилось.
   – А порезы на груди заживить можешь?
   – Нет. Чужая стихия. Нож огненный был.
   – Такого не бывает. Водное ожерелье огненным ножом не режут.
   – Значит, бывает. Вспомнишь – расскажешь. Бери силу, пей! Я ее целый год для тебя копила!

   Сидя на берегу Пустосвятовки Роман непременно вспоминал домик из песка который построил дачник здесь на берегу много лет назад. Это было какое-то отдельное воспоминание, как фото, выпавшее из альбома, ни с чем не связанное, само по себе, необыкновенно яркое. Ромке было тогда лет пять или шесть, а мальчишку-дачника он не запомнил вовсе – кажется, тот был старше на несколько лет. Но сейчас Роман Вернон уже не мог сказать – на сколько.
   Да, дачник был гораздо старше, но почему-то играл с малышами. На берегу Пустовятовки из влажного песка сделал он изумительный домик – точь-в-точь настоящий. Два этажа, веранда, над ней мезонин, – так аккуратно и точно ни у кого из местных не выходило: крылечки, ставенки, двери, окошки, – все было вылеплено с тщанием и любовью. Особенно поразила Ромку веранда. В ней было три окна, и в окнах – ажурные переплеты.
   Неожиданно Ксанка подскочила к домику и ножку подняла – растоптать. Дачник успел ее оттолкнуть. С другой стороны кинулся Матвейка, но и он не преуспел. Создатель домика метался, защищая свое сокровище, а мелюзга кидалась на него с визгом и гиканьем. Ромка бросился на Матвейку, вдвоем они покатились по песку. Но Варварин племяш был куда сильнее – будущему знаменитому колдуну тут же расквасили нос. Кому первому удалось прорвать оборону, Ромка не видел. В памяти осталось только, что сначала растоптали веранду, потом из-под чьей-то ноги фонтаном брызнул песок и запорошил Ромке глаза. Когда мальчишка проморгался, растер по лицу песок, кровь и слезы, домика уже не было. А потасовка продолжалась.
   Много раз после этого приходил Ромка на берег, пытался построить домик из песка, такой же красивый, как прежний. Но ничего не выходило: песок рассыпался под пальцами, не желал подчиняться.
   Потом Роман вырос и переехал в Темногорск, на улице «Героев труда», в народе именуемой Ведьминской, он увидел тот самый дом. Два этажа, веранда, окна с резными наличниками и со ставнями. Только дом был не из песка деревянный. И на столбике распахнутой калитки ветер трепал мятый листок с карандашной надписью наискось: «Продается». Роман зашел почти автоматически: в кармане у него лежало двадцать баксов и какая-то мелочь рублями, на проезд в автобусе хватило бы.
   В доме пахло сыростью, повсюду преуспевали в своих трудах пауки. Когда-то натертый мастикой пол был затоптан грязными башмаками, все комнаты, кроме одной пусты. В квадратной комнате, уютной и светлой, с выходом прямиком на второе крыльцо, громоздились узды и коробки. Женщина лет сорока в дешевом китайском пуховике высчитывала что-то в столбик на бумажке.
   – Сколько? – спросил Роман.
   Женщина взглянула на него мельком.
   – Продано уже.
   – Сколько? – повторил он.
   – Пятнадцать тысяч. В баксах, разумеется.
   Сумма по тем временам была громадная.
   Роман потрогал стену, погладил обнажившийся из-под порванных обоев венец сруба. Дерево было удивительное, еще хранящее частицу жизни. Дом дышал.
   – Через неделю принесу двадцать тысяч, – пообещал Роман. – Жди.
   Женщина хотела возразить, но он шагнул к ней, плеснул на макушку водой из серебряной дедовой фляги, шепнул заклинание.
   – Жди, – повторил.
   – Хорошо, – согласилась она и медленно порвала бумажку, исписанную мелкими циферками.
   Роман никому никогда не рассказывал, где достал двадцать тысяч долларов за неделю.
   Но достал.

   На обратном пути Роман заглянул к матери. Дом оказался неухоженным. Пес, вместо того, чтобы сидеть в будке на цепи, бегал по улице. Отощал бедняга, шерсть висела клочьями. Калитка была сорвана с петель и валялась на земле.
   «Да что ж такое!» – изумился колдун, и сердце часто заколотилось.
   Взбежал на крыльцо, постучал. Никто не отозвался. Постучал в окно. Тишина.
   – Уехала Марья Севастьяновна. – Тетка в платке и ватнике остановилась у забора.
   – Давно?
   – По весне. Вишь, как участок зарос. Ворюги окно в комнате пытались разбить и залезть, да старые заклинания дом берегут. Сильная была колдунья!
   – Куда уехала? – спросил Роман.
   – Не сказала. Верно, в дом престарелых ушла жить. Все дети нынче одинаковые, укатят в город, веселятся, водку жрут, а о стариках не вспомнят. Бросят, как собак подзаборных. – Тетка сплюнула в сердцах и ушла.
   Роман открыл дверь, – колдовской замок был его собственный. Скрип пошел по всему дому, как стон. Колдун обошел сени, комнаты. Все было, как в те дни, когда мать еще проживала в доме: ничто не укрыто, не собрано. Лишь окутано серыми паучьми вуальками. Пахло сыростью – печь давно не топилась. Роман огляделся и приметил на столе фотографию, придавленную толстенным томом поваренной книги.
   Колдун взял фото. Старинная фотография на твердом, как дерево, картоне. Коричневый теплый оттенок. Девочка в платье с оборками, в ботиночках со шнуровкой на ступенях усадьбы с белыми колоннами. На обратной стороне карандашом было написано: «Дед Севастьян считал, что она не умерла». Почерк был Марьи Севастьяновны.
   Роман спрятал фотографию в карман. Вышел. Установил колдовской замок. К отцу с Варварой заходить не стал. Не мог, а почему – и сам не знал.

   В Темногорск Роман вернулся, когда уже смеркалось. Вышел из автобуса, огляделся и торжествующе хмыкнул. Сила его переполняла. Такая сила, о какой он никогда прежде и не помышлял. Он будто со свидания шел. И он был почти всемогущ.
   «Надя, Надя», – заклинанием вертелось в голове. И реку теперь он тоже называл Надей. Река, в отличие от Тины, не обижалась.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 [7] 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация