А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Снова домой" (страница 18)

   – И сейчас я тоже не хочу ее видеть.
   Мадлен ожила.
   – Не смей так говорить! Ты нужен ей.
   – Как раз поэтому я и не хочу с ней встречаться… – Энджел взглядом умолял Мадлен понять его. – Ты же знаешь меня, Мэд. Даже если я и выживу – что почти невозможно, – даже тогда мне нечего будет предложить ребенку. Несколько дней я буду морочить ей голову, может быть, месяц, а потом мне это быстро надоест: я потянусь к бутылке, буду ненавидеть ее хотя бы за то, что она удерживает меня на одном месте. – В его голосе звучала горечь. – И в один прекрасный день я не выдержу – и сбегу.
   – Да, но…
   Он протянул руку и взял Мадлен, совсем растерявшуюся, за подбородок. И сказал те единственные слова:
   – Я разобью ей сердце, Мэд. Выживу я или умру, это не имеет значения. Я все равно не смог бы оправдать ее надежд. Если ты любишь дочь, то огради ее от меня.
   Мадлен внимательно смотрела на Энджела. В нем было что-то, чего Энджел никак не мог понять. Мадлен, не отрываясь, смотрела и молчала, минута проходила за минутой. Энджелу становилось сильно не по себе под этим испытующим взглядом, в котором было и ожидание, и надежда, под взглядом, который обезоруживал его, разрушая броню привычной самоуверенности.
   – Не смотри так на меня, – попросил он.
   – Как?
   – Словно ты пытаешься заставить меня переменить решение.
   – Ты сам переменишь его. – Голос Мадлен дрожал. Уже мягче и спокойнее она добавила: – Я в этом уверена.
   Мадлен сидела за столом, разглядывая фотографию Лины. Настольные часы в хрустальном корпусе тикали, отсчитывая минуты.
   Она прикрыла глаза и вздохнула. Хотя после разговора с Энджелом прошел целый час, Мадлен все еще не верилось, что она рассказала ему про Лину.
   «Господи, Фрэнсис, – подумала она. – Где ты? Ты мне сейчас так нужен!»
   Она раскачивалась в кресле, уставясь в окно, за которым виднелись наплывающие друг на друга кроны деревьев. Ее удивил рассказанный Энджелом сон о том, как он играет в мяч с маленьким сыном. Она была потрясена откровениями, прозвучавшими во время разговора. Но где-то в глубине души, в тех ее закоулках, которые были скрыты от самой Мадлен, она радовалась, что Энджел хотя бы однажды думал об их возможном ребенке и что иногда, может быть, думал и о ней самой. И внезапно Мадлен захотела рассказать ему все о Лине, захотела сорвать печать с тайны, которую хранила столько долгих лет. Ей захотелось протянуть руку человеку, которого она прежде так сильно любила, и увести его отсюда… уйти с ним далеко-далеко, вспоминая прежние добрые времена.
   Она играла этими мыслями, двигаясь все дальше и дальше в прошлое, в то самое прошлое, которое так отчаянно пыталась когда-то забыть.
   Это было в августе, душным вечером, когда Мадлен поняла, что забеременела. Поначалу она почувствовала себя счастливой. Они с Энджелом столько раз мечтали лунными ночами о том, что поженятся, что у них будут дети и что ни один из них никогда не будет больше страдать от одиночества. Но когда она сказала о ребенке Энджелу, все произошло совсем не так, как Мадлен себе представляла. Она хорошо помнила, как сидела в том мрачном, грязном трейлере, дышала табачным дымом от сигареты его матери и шепотом поверяла ему свой секрет.
   Да, он говорил разные слова, убеждал ее в своей любви, в том, что всегда будет с ней рядом, но Мадлен видела выражение его глаз, наполненных страхом и неуверенностью. Энджел не хотел, не был готов к появлению ребенка, и, прочитав это в его взгляде, Мадлен уже не могла больше верить его словам.
   Мадлен не представляла, что ей теперь делать. Ей было шестнадцать, ему – семнадцать, обоим казалось, что они бессмертны, оба думали, что своей любовью смогут заслониться от окружающей их жестокости жизни.
   Но от этой жестокости и грязи некуда было деться.
   Как только Александр Хиллиард разузнал, что его безупречная дочь беременна, он чуть с ума не сошел. Запер ее в комнате, поставил на окна решетки. Все слезы, все мольбы Мадлен не возымели на него никакого действия. Он категорически заявил, что она должна сделать аборт и что после этого они навсегда забудут о случившемся. Он не позволит, чтобы это разрушило ее будущее…
   Она томилась в своей холодной, безупречно обставленной комнате несколько дней, почти все время проводя у окна, все ожидая, когда наконец появится Энджел.
   И он пришел. Она увидела его стройную фигуру у границы их участка. Мадлен прилипла к оконному стеклу, выкрикивая во весь голос его имя, однако Энджел ничего не услышал.
   Мадлен видела, как он двинулся по выложенной кирпичом дорожке, как потом скрылся в доме. Она припала ухом к двери, ловя шум приближающихся шагов.
   Но за дверью было тихо.
   Через пятнадцать минут – самых долгих и томительных в ее жизни – Энджел покинул дом. Мадлен опять приникла к окну. У самых ворот Энджел обернулся и оглядел фасад дома.
   Он увидел ее, медленно, очень медленно покачал головой и двинулся прочь. Ей показалось, что она даже разглядела слезы на его глазах. Но возможно, это был дождь. Мадлен так никогда и не узнала это наверняка.
   Когда же он ушел, она все надеялась, что пройдет сколько-то времени и Энджел вернется. Но это были напрасные ожидания.
   На следующий вечер, услышав на улице тарахтение мотора, Мадлен отдернула шторы и приникла к стеклу. У обочины дороги, глядя на ее окно, на новеньком, отделанном хромированным металлом мотоцикле «Харлей-Дэвидсон» сидел Энджел.
   В эту минуту Мадлен поняла: он взял у ее отца деньги.
   Теперь сомнений не оставалось – он и вправду плакал. Махнув ей рукой на прощание, Энджел укатил прочь.
   Это был последний раз, когда Мадлен видела Энджела Демарко. Последний – до той самой минуты, пока они не встретились в палате интенсивной терапии. Ему требовалось спасать жизнь.
   Она знала, что Энджел был уверен: она сделает аборт. Алекс наверняка сказал ему, что ни о каком ребенке и речи быть не может.
   Так зачем же она снова разворошила свое прошлое, которое столько лет лежало прочно запертое в памяти?! Ведь, говоря по совести, она ровным счетом ничего не знала о том человеке, который находился сейчас в палате в конце коридора. Другое дело, что ей было известно, кем он некогда был. Мальчишкой, умчавшимся от ответственности на новеньком «Харлей-Дэвидсоне».
   Люди не меняются. Мадлен не сомневалась, что дикий необузданный семнадцатилетний парень все еще живет в этом уставшем и больном тридцатичетырехлетнем пациенте кардиоотделения. Живы его взгляд и его улыбка. И этого будет вполне достаточно, чтобы Лина растаяла – как некогда растаяла сама Мадлен.
   Она вздрогнула. Прикрыв на секунду глаза, Мадлен представила, как Лина убегает от своей безупречной матери, которая все делает неправильно. Убегает, очарованная улыбкой Энджела. И никогда не вернется.
   Такие картины могли бы, пожалуй, испугать прежнюю Мадлен, но не нынешнюю. Мадлен устала скрытничать и лгать, у нее больше не было сил наблюдать за тем, как дочь катится в какую-то бездну. Она знала, ей не удастся всю жизнь простоять на обочине дороги. Ей надоело бояться.
   Энджел может разбить Лине сердце, может принести девочке много горя – но возможно, что этого и не произойдет. Эта надежда поддерживала Мадлен еще недавно. «Может, и не произойдет…»
   Может, прошлое – это совсем не то, что она думала, не какое-то монументальное, мертвое скопление событий.
   Пожалуй, прошлое было не только расплывчатым, но и могло навевать мысли о прощении. Может, Лина и Энджел сумеют разбудить все лучшее в душах друг друга, спасти друг друга от тоски и одиночества.
   Мадлен очень верила в это.
* * *
   Он опаздывал – как всегда.
   Фрэнсис с силой давил на педаль газа, ожидая, когда же автомобиль наконец повинуется ему. Машина была старенькой: ее трясло, мотор натужно урчал. Стоявшая внизу между ног Фрэнсиса чашка кофе, того и гляди, расплескается.
   Покрытая гравием, петляющая дорога сделала поворот влево, затем вправо, потом опять влево, змеясь между высоких деревьев.
   Фрэнсис взбирался по склону, постоянно поворачивая, и взгляду его открывалась река, протекавшая в долине. Наконец, с опозданием почти на целый час, он увидел написанную от руки табличку местного курорта. Фрэнсис выехал на широкую дорогу с двумя полосами движения и смог наконец дать передышку утомленному акселератору.
   Малтома-Лодж напоминал высеченную из дерева тиару, стоявшую посреди рощи пихтовых деревьев. Плавный круговой подъезд позволял гостям курорта подруливать к самому входу. В окнах горел свет, на клумбе у входа цвели последние осенние цветы: хризантемы, поздние сорта роз, маргаритки.
   Фрэнсис ловко вписался на своем стареньком «фольксвагене» в поворот. Из дверей выскочил привратник и приготовился помочь, если возникнет такая необходимость.
   Фрэнсис заглушил двигатель и недовольно наморщил лоб, услышав, как, прежде чем заглохнуть, мотор еще долго кашляет и скрипит, сотрясая автомобиль. Взявшись за холодную дверную ручку, он распахнул дверцу и вылез из машины. Вытащив из багажника рюкзак, Фрэнсис перебросил его через плечо, отдал привратнику ключи от автомобиля и направился внутрь здания.
   Интерьер в помещении был выполнен из дерева, стекла и камня. Затянутые шкурами ниши были украшены разными поделками, стулья и диваны были обиты грубой шерстяной тканью с крупным рисунком.
   – О, отец Фрэнсис! – послышался женский голос, едва только он вошел в отделанное камнем фойе.
   Фрэнсис остановился и огляделся по сторонам.
   Люди, ожидавшие его, сидели в маленькой комнате со стеклянными стенами. Комнатка примыкала к главному холлу. Они ждали его уже около часа, ждали священника, который всегда опаздывает.
   Он направился к ним: ему улыбались, и Фрэнсис в ответ также улыбнулся, оглядев всех по очереди. Старый Джозеф и Мария Сантьяго, вот уже тридцать лет состояли в браке, хотя не были уверены, что доживут до тридцать первой годовщины свадьбы. Сара и Леви Абрамсон, чей брак, основанный на взаимном доверии, время от времени все же давал трещины. Томас и Хоуп Фицджеральд переживали такой момент в своих недолгих семейных отношениях, когда, образно говоря, биологические часы Хоуп начали тикать громче прежнего – но, к сожалению, это тиканье слышала лишь она одна. У Теда и Дженни Кэнфилд были трудности в создании новой семьи – из-за детей от прежних браков.
   Все они были очень славными, добрыми людьми. Они искренне любили друг друга, любили Бога, любили семью. Они старались придерживаться старых традиций, которые все больше обесценивались в современном мире.
   И все эти люди обратились к отцу Фрэнсису Ксавьеру Демарко с одним вопросом – как им жить дальше?
   В глубине души он чувствовал себя не вправе поучать этих людей. Ему казалось, что он их обманет. Что он, человек с таким ограниченным жизненным опытом, мог предложить этим пожилым людям? Ведь сам Фрэнсис понятия не имел о том, что значит быть членом семьи, в которой царят любовь и согласие: он никогда не занимался любовью с женщиной, не воспитывал детей, не метался в поисках денег, чтобы прокормить семью. Не знал, что такое тяжелая монотонная работа с утра до вечера.
   Фрэнсис многого не знал…
   Он тяжело вздохнул. Поправив на плече рюкзак, Фрэнсис быстрым шагом пересек холл и подошел к ожидавшим его четырем супружеским парам, удобно расположившимся на стульях и диванах. Джо Сантьяго играл в шахматы с Дженни Кэнфилд, сидя за угловым столиком. Хоуп Фицджеральд сидела у камина, обхватив руками колени и неотрывно глядя на своего мужа, сидевшего на диване возле Сары Абрамсон.
   Как только Фрэнсис вошел в комнату, они все заулыбались, чуть ли не хором приветствуя его, но почти сразу после этого наступила тишина. В воздухе были разлиты самые разные эмоции – грусть, злоба, скорбь, любовь.
   Потирая подбородок, Фрэнсис оглядел собравшихся. В глазах у всех читалось откровенное ожидание – и оно тяжким бременем ложилось на его плечи. И все же он искренне хотел помочь этим людям.
   Самое же ужасное заключалось в том, что в глубине души Фрэнсис понимал: он не может оказать им реальную помощь. Раньше он, наверно, мог бы войти в это помещение, излучая искренний оптимизм, уверенно чувствуя себя под защитой сутаны и крахмального белого воротничка, плотно облегавшего шею. Тогда этот воротничок не сдавливал шею и не затруднял дыхание… Но с каждым годом становился теснее, словно возводил преграду между Фрэнсисом и окружающими.
   Наступали иногда такие минуты, когда ему хотелось сорвать с себя этот душивший его воротник и вместо того, чтобы отвечать на вопросы других людей, самому их задать мудрому человеку. Фрэнсису хотелось попросить миссис Сантьяго, чтобы она рассказала ему, что чувствует она, каждый вечер вот уже четвертый десяток лет ложась с одним и тем же мужчиной в постель; как это – пробуждаться по утрам и видеть рядом лицо любимого человека. Он хотел спросить: что такое любовь? Тихая уютная заводь или бушующее море?
   Фрэнсис отдавал себе отчет в том, что переживает сейчас сильный духовный кризис, как, впрочем, понимал, что тысячи священников и до него испытывали подобные искушения. Но это знание его не успокаивало. В нем постепенно почти угас жаркий огонь веры, которая всегда раньше руководила его поступками и придавала ему силы.
   Едва ли не впервые в своей жизни Фрэнсис почувствовал, что он плохой слуга Господа. Воспоминание о том, как он обошелся с Линой, терзало его душу, как незаживающая рана.
   – Отец Фрэнсис? – скрипучий голос Леви Абрамсона прервал размышления Фрэнсиса.
   Фрэнсис улыбнулся:
   – Прошу простить меня, я немного устал сегодня. Как вы смотрите, если мы сразу начнем разговор о том, что каждого из нас волнует?
   Все закивали головами, послышался одобрительный шепот – все шло как обычно. Он увидел надежду, загоревшуюся в глазах этих людей, увидел на их лицах неуверенные улыбки. И почувствовал удовлетворение от мысли, что он все же в состоянии хоть что-нибудь сделать для этих людей.
   – Отлично, – сказал он. – Тогда начнем с молитвы.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 [18] 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация