А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Снова домой" (страница 10)

   – Полагаю, мне сейчас надо извиняться?
   Она нахмурилась:
   – Мне совершенно не нужны твои извинения, Энджел. Много лет назад я поняла, что ничего больше не хочу от тебя. Сейчас же я только твой врач, и как врач хочу, чтобы ты жил. Однако тебе не стоит заблуждаться: такую драгоценность, как донорское сердце, я не намерена отдавать человеку, который и не думает отказываться от своего порочного образа жизни.
   – Да, Мадлен, ты научилась быть жестокой.
   – Что ж, мы живем в жестоком мире, Энджел. Хорошо, когда можно избежать боли и страданий, но большинству это не удается. Ты должен окончательно понять, насколько тебе хочется жить. На этот вопрос никто, кроме тебя, не в состоянии ответить.
   Его злило, что Мадлен говорит обо всем этом таким спокойным деловым тоном. Ее, судя по всему, совершенно не интересовало, чем он занимался в прошедшие годы. Но больше всего Энджел переживал сейчас свое острейшее чувство одиночества. Была такая минута, когда он горько пожалел, что много лет тому назад бросил Мадлен, предал ее. Она была единственным человеком, с которым он мог откровенно обо всем говорить, в присутствии которого мог даже расплакаться. Сейчас ему это было так нужно! Ему был нужен настоящий друг.
   Энджел сглотнул, прокашлялся. Сейчас, конечно, поздно говорить с Мадлен о дружбе, слишком поздно – и причин тому много.
   Энджелу нужны были душевные силы, вера и надежда. Ни того, ни другого, ни третьего у него никогда не было достаточно. Взглянув в лицо Мадлен, он увидел, как в ее глазах мелькнула жалость. Внезапно он почувствовал, что с него довольно. И страх, и боль – все это обрушилось сейчас на его бедную голову.
   – Собираешься сделать меня развалиной, уродом!
   – Ты можешь говорить все, что угодно, но это не будет правдой, Энджел. Если ты откажешься от своих вредных привычек, то сможешь долго и полноценно жить. Тут, в этом же коридоре, у меня лежит один пациент, у которого после пересадки сердца родилось двое детей, а сам он бегал в Сиэтле марафонскую дистанцию.
   – Не намерен я участвовать ни в каком чертовом марафоне! – Голос его сорвался. – Я хочу вернуть свою прежнюю жизнь.
   – Не знаю, что и сказать тебе на это. Жить с пересаженным сердцем – не самое простое дело на свете. После операции придется кое-чем поступиться.
   Она пристально посмотрела на него, и внезапно Энджел понял, о чем Мадлен сейчас думает. О том, до чего же он дошел: за столько лет не нажил себе даже одного друга.
   – Ты не вправе судить меня.
   – Да, не вправе. Но, к сожалению, мне приходится решать, давать или не давать тебе шанс на операцию. – Она придвинулась поближе, и на мгновение – буквально на мгновение, не больше – ему почудилось, будто Мадлен хочет прикоснуться к нему. – Новое сердце – это огромный дар, Энджел. И если ты не хочешь, не намерен менять свой образ жизни, прошу, умоляю тебя, не говори, что ты готов к операции. Ведь где-то сейчас умирает отец нескольких детей, умирает от сердечного приступа; и для такого человека новое сердце – это возможность вновь обнять сына или дочь или вновь побыть с женой, которую он очень любит.
   От этих ее слов Энджелу даже нехорошо сделалось. Да, он был именно таким, отъявленным эгоистом, который по совести не заслуживал того, чтобы жизнь предоставила ему второй шанс.
   – Думаешь, если я проведу вечерок в «Гнезде гадюки», то сильно надорву свое несчастное сердечко?
   – В случае пари я бы на тебя не поставила.
   Он слабо улыбнулся ей:
   – Так и раньше было: я ставил на одно, ты – на другое.
   – Пожалуй.
   Несколько секунд он обдумывал, до чего же разная жизнь у каждого из них за плечами. Она росла в особняке за высоким непроницаемым забором, тогда как он жил в паршивом тесном трейлере, припаркованном среди таких же паршивых тесных трейлеров. Да, наверно, поэтому они выросли такими непохожими людьми.
   – Кстати, а как сейчас поживает великий Александр Хиллиард?
   Лицо ее напряглось, и она ответила:
   – Он умер.
   Энджел почувствовал, что опять выставил себя полным идиотом.
   – Прости…
   – Я должна хорошенько изучить твою историю болезни, после чего тебе назначат дополнительные анализы. – Она резко поднялась со стула. – И пожалуйста, не унижай меня, убивая себя, поскольку у нас пока что есть шанс спасти тебя.
   С этими словами она вышла.

   7

   Энджел старался не думать о Мадлен. Видит Бог, ему о многом надо было поразмышлять сейчас. Но почему-то мысль о ней не выходила у него из головы.
   Энджел закрыл глаза, стараясь отогнать от себя воспоминания о давно прошедшем. Он прикладывал к этому все свои душевные силы, но вот беда: их у Энджела было совсем мало. То, что поэты, метафизики и священники называют «внутренним миром», душой человека, у Энджела просто отсутствовало. Внутри у него было пусто. Еще ребенком он чувствовал, что ему не хватает чего-то жизненно важного, чего-то совершенно необходимого: чувства чести, умения отличать истину от лжи, доброты, душевной теплоты. Он был абсолютно, безнадежно эгоистичен. Многие годы он убеждал себя в том, что все, что в нем есть плохого, – это лишь результат тяжелого детства, жестоких родителей, недоедания и отвратительных условий, в которых пришлось жить.
   Но ведь Фрэнсис вырос в том же самом трейлере, разве нет? Он ходил в ту же самую школу, так же, как и Энджел, выслушивал нотации от вечно пьяных родителей, которым в действительности было совершенно безразлично будущее их сыновей. Но всем было известно, что у Фрэнсиса безупречная душа святого. Душа как у Франциска Ассизского.
   Был лишь один случай в жизни Энджела, когда он подумал, что, может быть, ошибается в отношении себя, что, возможно, и он небезнадежен.
   Это произошло тем летом. Воспоминания о том времени стояли особняком в его памяти. Воспоминания о том лете были как великолепный, немыслимо красивый мираж посреди выжженной солнцем пустыни. И подобно миражу, эти воспоминания казались Энджелу скорее плодом его воображения, нежели правдой.
   Тем летом он узнал, что значит чувствовать в сердце надежду, пусть даже самую слабую. Всякий раз, когда он заглядывал в глаза Мадлен, когда он чувствовал успокоительное прикосновение ее руки, всякий раз, когда он прижимал к себе ее влажное, с налипшими песчинками тело (во время свиданий на пляже или под причалом), – в эти мгновения он говорил себе, что для него еще не все потеряно и что есть еще в мире то, ради чего стоит бороться, ради чего стоит жить.
   Но однажды Энджел пришел в тот сверкающий тихий особняк на горе, пришел и заглянул внутрь себя, где не было ничего, только тьма кромешная. Он заглянул в бездонные глаза Александра Хиллиарда, и ему открылась вся правда. Они были очень похожи друг на друга, он и Алекс. Оба были безжалостными, эгоистичными, испорченными до мозга костей.
   Фрэнсис конечно же все это отлично понимал. «Не делай этого, Энджел. Не уезжай… Что бы ни случилось, мы постараемся с этим справиться…»
   «О боже, – устало подумал Энджел. – Фрэнсис был прав. Фрэнсис всегда прав. Отчасти поэтому Энджел и уехал, убежал, скрылся. Он не мог выносить правоты доброго старины Фрэнсиса.
   Энджелу казалось, что, если к нему придет удача, мысли о Фрэнсисе перестанут преследовать его. Казалось, он говорил себе: я должен добиться успеха – и мы станем равны. Но увы. Даже это Энджелу не удалось – он не сумел освободиться от этих унизительных мыслей. Даже обретя славу и немыслимое богатство, он не сумел прогнать от себя мысли о брате. Он страшно пил, принимал в огромных количествах наркотики, он лгал всем подряд, даже когда этого не надо было делать. И ему нравилось быть именно таким. Нравилось быть порочным, никогда не испытывающим раскаяния и сожаления, нравилось быть прожигателем собственной жизни. Он точно знал: если судьбой будет позволено начать все сначала, он вновь пойдет проторенной дорожкой.
   А Фрэнсис любил его. Всегда любил, пока они жили вместе. Может, сейчас уже не любит – ведь столько воды утекло. Но любил, несмотря на то что Энджел часто вдрызг напивался и тогда весьма зло подшучивал над братом. Фрэнсис всегда знал, что он – любимый ребенок в семье, главная надежда матери, оправдание ее жизни. Фрэнсису всегда было неловко за эту чрезмерную любовь. Он не раз пытался что-то объяснить, как-то извиниться, однако Энджел не желал слушать, не хотел осознавать, что он – неудачник, мерзавец, забулдыга, которого нередко доставляют домой полицейские. Внешне он казался отчаянным и своенравным. Под этой личиной Энджел прятал свою истинную сущность, прятал свою боль, мучительное чувство ненужности. И Фрэнсис все это видел и понимал, всякий раз прощая брату его нелепые выходки, Энджел в свою очередь видел, что Фрэнсис прощает ему, и испытывал при этом странное чувство удовлетворения. Но перейти мост в обратном направлении, возобновить братскую дружбу – это каждый раз было ему не по силам. Он хотел, но уже не мог протянуть Фрэнсису руку, улыбнуться ему, сказать: «Брат мой». Больше того, Энджел переставал контролировать себя, доводя ситуацию до такого предела, за которым извинения с его стороны были уже практически невозможны.
   И он добился своего – лежал сейчас на больничной койке в полном одиночестве.
   В палату постучали, и, прежде чем он успел ответить, дверь распахнулась.
   Мадлен вошла стремительной походкой, с напряженной улыбкой на лице. Еще во время ее первого визита Энджел заметил, что у нее вокруг глаз и губ нет морщин, какие обычно бывают у людей, часто смеющихся. Он тогда еще подумал, почему это так.
   Подойдя, Мадлен посмотрела на него сверху вниз.
   – Мне пришлось пойти на обман: я сообщила, что ты находишься в отличной психологической форме и тебе можно делать операцию прямо сейчас.
   – Прекрасно. Буду лежать тут и ждать, что рано или поздно кто-нибудь угодит под автобус. Хорошо, если бы ты сумела добыть для меня сердце какого-нибудь атлета: люблю, занимаясь сексом, выкладываться на полную катушку.
   Он сказал это намеренно. Хотелось увидеть, удастся ли ему хоть на секунду пробудить в ней эмоции. Ведь было время, когда Мадлен смотрела на него совершенно другими глазами.
   Она посмотрела на него с таким явным разочарованием на лице, что Энджел даже испугался. Он ожидал совсем другой реакции.
   – Не надо смотреть на меня так.
   – Какое-то время тебе придется побыть в клинике, Энджел. Наверное, Фрэнсис захочет навестить тебя. – Она протянула ему листок бумаги: – Вот номер телефона.
   – Ну уж нет! – Слова вырвались сами собой, и резкость, с которой они были произнесены, удивила самого Энджела. Он сразу понял, что допустил ошибку, обнаружив свое слабое место. – То есть… в общем, я хотел только сказать, что не хочу здесь никого видеть, никаких посетителей…
   – Но ведь он твой брат, Энджел.
   – Я известный человек, – выкрикнул он, поздно сообразив, что его могут услышать в коридоре. – И я не желаю, чтобы хоть одна живая душа узнала о том, что я здесь!
   – Ты говоришь так, как будто речь идет о каком-то назойливом репортере. – Она подошла к кровати. – Не надо так с ним поступать, Энджел. Он совершенно не такой, как ты. Его ранить очень даже легко.
   «Не такой, как ты, Энджел…» Дьявол, она совершенно не представляет, каким он стал за эти годы. Иначе понимала бы, что Энджела Демарко ранить так легко, как, пожалуй, никого другого.
   – Ты-то почему о нем так беспокоишься?! Ты что, жена ему?!
   Она вздохнула:
   – Тебе надо поспать, Энджел, ты устал.
   Ему не понравилось то, что она ушла от ответа. Последовавшее затем молчание заставило его сомневаться еще больше. Вдруг она и вправду вышла за Фрэнсиса? Или они живут вместе? Может быть, любят друг друга?
   Подобное предположение раньше как-то не приходило Энджелу в голову. Все эти годы он был уверен, что Фрэнсис – примерный священник и что Мадлен все так же без ума от своего первого возлюбленного. Что, если это все – только плод его воображения? Может, брат давно бросил семинарию, занялся бизнесом: торгует «кадиллаками» или еще чем-нибудь…
   Ни разу за все эти годы Энджел не задумывался о том, что, уходя, оставил дверь распахнутой, и Фрэнсис – непогрешимый Фрэнсис – может пойти его дорожкой.
   Впрочем, какое ему до всего этого дело?
   Но ему было дело. Он внезапно понял, что судьба Фрэнсиса ему небезразлична. Он вовсе не хотел, чтобы Мадлен была женой брата, чтобы они спали вместе. Он хотел, чтобы Мадлен оставалась такой, как раньше. Вроде яркой цветной фотографии, отретушированной и вставленной в рамку его памяти. Хотел, чтобы она принадлежала лишь ему одному.
   Мадлен посмотрела на него долгим грустным взглядом. Затем спокойно произнесла:
   – Ты можешь быть сколько угодно знаменитым, но все это ничего не меняет. – Она так низко склонилась к нему, что Энджел почувствовал запах ее духов. – Ты навсегда останешься братом Фрэнсиса Демарко.
   У Энджела даже дыхание перехватило.
   – Я запрещаю тебе говорить ему, что я здесь.
   – Ох, Энджел…
   Она так сумела произнести его имя, что оно прозвучало как проклятие.
   Мадлен, с трудом передвигая словно одеревеневшие ноги, подошла к своему столу. Села за него, оперлась локтями о стол и закрыла глаза. Ей потребовалась вся сила воли, чтобы выглядеть спокойной и невозмутимой. Самоконтролю она научилась, еще когда была девочкой с косичками, еще тогда она закаляла силу воли, училась сдерживать свои эмоции и контролировать поступки. В большом доме, где она провела свое детство, сдержанность и послушание считались едва ли не самыми важными качествами.
   «Да, папа… Разумеется, папа… Конечно, я смогу…»
   Ей хорошо удавалось разыгрывать такие спектакли. Другое дело, что ей приходилось скрывать: мучительная сухость во рту, жуткое биение сердца, сжатые в кулаки вспотевшие руки. После каждого такого напряжения воли Мадлен чувствовала себя совершенно разбитой.
   Она почему-то ждала, что за эти годы Энджел больше изменится. Сделавшись известным всему миру, богатым, преуспевающим актером, он, по логике вещей, должен бы иметь кучу друзей и подруг. Но никто не присылал ему цветов, не оставлял визитных карточек, никто не звонил ему. Ни одна женщина не сидела у его постели, ни один друг не ждал у его двери возможности войти. Теперь, когда его жизнь внезапно пошла под откос, он оказался в одиночестве.
   Она спрашивала себя: что же сейчас у него осталось? От чего он раньше получал удовольствие? От наркотиков, секса, от случайной стычки в каком-нибудь кабаке, от мысли, что его выдвинули на «Оскар»? Она подумала, что, может быть, все те фотографии Энджела, которые ей доводилось видеть, лгали: что его улыбки были предназначены лишь фотокамерам?
   Тогда, давно, ей казалось, что она понимает Энджела, может, она и вправду когда-то понимала его. Внешне он казался заносчивым и темпераментным, однако в душе он был таким же, как и она сама, – застенчивым и ранимым. Она всегда знала, что там, глубоко внутри, у него кровоточила незаживающая рана. Кому, как не ей, знать об этом: Мадлен сама носила в себе такую же. Эта рана появилась из-за одиночества, из-за того, что родной отец презирал ее.
   Долгие годы Мадлен училась скрывать от посторонних свою боль, хотя у нее всегда было чувство, будто она прячет эту боль за стеклом: от этого Мадлен казалась сама себе очень хрупким созданием. Но, на худой конец, стекло – тоже защита.
   Как знать, что приходилось выносить Энджелу?
   Стоявший на столе телефон резко затрещал, нарушив ход ее мыслей.
   Подняв трубку, она услышала голос Хильды:
   – Это Том, Мадлен! Он умирает!
   – О нет! – Мадлен вскочила из-за стола и бросилась к двери. В коридоре раздавались громкие сигналы тревоги, передаваемые по пейджинговой связи.
   Она вбежала в палату. Медсестры и врачи – в белой и в голубой униформе – суетились возле постели больного, кричали друг на друга. Хильда склонилась над Томом, делая массаж сердца. При появлении Мадлен она быстро взглянула на нее. В глазах был испуг.
   – Сердце остановилось.
   – Каталку сюда, быстро! – приказала Мадлен, проталкиваясь к кровати Тома. Тотчас появилась больничная каталка. – Интубацию! – раздался следующий приказ.
   – Лидокаин ввели, – сообщила медсестра.
   Мадлен бросила взгляд на монитор.
   – Черт… – прошептала она сквозь стиснутые зубы.
   Монитор молчал.
   – Дефибриллятор!
   Кто-то протянул ей пластины и встал рядом, готовясь помочь. Хильда рывком распахнула ворот пижамы Тома, Мадлен приложила дефибриллятор к отчетливому красному шраму на груди пациента.
   – Разряд!
   Электричество прошло через тело Тома, его спина выгнулась дугой, затем вновь опала. Все взгляды устремились на монитор. По экрану шла прямая линия.
   – Еще разряд! – скомандовала Мадлен.
   Тело Тома опять дернулось, выгнутое сильнейшей судорогой. Мадлен затаила дыхание, глядя на черный экран прибора. «Блип… блип… блип…» – откликнулся монитор. Розовый зигзаг тотчас же возник на экране.
   – Есть пульс! Кровяное давление восемьдесят на пятьдесят и продолжает расти…
   Мадлен облегченно вздохнула.
   – Да, бывает и такое в нашей работе… – устало произнесла Хильда, присоединяя трубку капельницы к руке пациента.
   Мадлен не ответила. Один за другим сестры и врачи начали покидать палату, тихо переговариваясь друг с другом. Опасность миновала, жизнь больницы возвращалась в свое обычное русло.
   В палате осталась одна лишь Хильда. Она положила руку на плечо Мадлен.
   – До этого момента у него все было абсолютно в норме. Медикаменты переносил хорошо. Получили результаты биопсии. Отрицательные.
   Мадлен кивнула в ответ. Она попыталась даже улыбнуться, однако это ей не удалось.
   – Спасибо, Хильда. Я еще немного побуду с ним.
   Хильда вышла из палаты, плотно прикрыв за собой дверь.
   Мадлен склонилась над Томом и прошептала ему на ухо:
   – Не сдавайся, борись. Делай все возможное. У тебя все должно быть хорошо.
   Не все медики согласились бы с ней, но Мадлен не сомневалась, что для скорейшего выздоровления бодрость духа и хорошее настроение пациента имели очень большое значение. Во всяком случае, она очень верила в это.
   Том открыл глаза.
   – Привет, док, – скрипучим голосом произнес он. – Такое чувство, будто у меня по груди проехал грузовик.
   Она улыбнулась ему в ответ:
   – Мы как следует наказали водителя этого грузовика.
   – Ох уж эти женщины… Все одинаковы! Им бы только наказывать мужчин.
   Она тихонько рассмеялась:
   – Давненько я не слышала подобных разговоров. А вы, Том, ворчун не по возрасту…
   – Поверьте мне на слово… – Он закашлялся, схватился за грудь. – Поверьте, бывает так, что даже гордишься тем, что становишься старше. – Он коснулся ее руки так осторожно, что Мадлен даже не сразу заметила это. – Побудьте со мной немножко…
   Она увидела страх в его взгляде: чувство, которое он обычно старался спрятать под наигранным весельем; Том постоянно шутил и улыбался.
   – Скоро придет Сюзен?
   – Очень скоро. После работы. Осталось совсем недолго ждать.
   Но Мадлен не могла так просто уйти, оставить Тома одного. Она подняла трубку телефона, набрала телефон Фрэнсиса. Домработница сразу позвала его.
   – Привет, Фрэнсис, – произнесла она своим обычным мягким тоном. – Скажи, ты не мог бы заехать за Линой после уроков?
   – Отчего же. Если хочешь, я могу отвезти ее куда-нибудь перекусить.
   – Это было бы просто замечательно, – ответила Мадлен. – Я приеду домой через несколько часов.
   Положив трубку, она придвинула свой стул к кровати и села, чуть наклонившись к Тому.
   – Вчера вечером вы мне начали рассказывать о том, как ваша дочь учится читать…
* * *
   Фрэнсис стоял на Пасифик-стрит под старым раскидистым дубом. Лучи заходящего солнца пробивались сквозь сильно поредевшую листву. Желтые листья ложились на траву сплошным золотистым ковром.
   Прозвенел звонок. Не прошло и десяти секунд, как из кирпичного здания школы начали выбегать подростки, ловко прыгая сразу через несколько широких ступеней крыльца. Добежав до площадки перед школой, они переходили на шаг и направлялись к автобусам, припаркованным у дороги.
   Как Фрэнсис и предполагал, Лина вышла в числе самых последних. Она шла, окруженная своей компанией, и все они выглядели как группа беженцев, только что покинувшая лагерь Красного Креста.
   Выйдя из тени дерева, Фрэнсис помахал ей рукой:
   – Эй, Лина!
   Увидев его, Лина сначала непроизвольно улыбнулась, затем снова сделала серьезную мину. Махнув на прощание своим приятелям, она подтянула джинсы (которые были ей явно велики) и направилась в сторону отца Фрэнсиса. Короткие волосы забавно подрагивали в такт ее шагам, в левой руке она раскачивала рюкзачок для книг. Длинные штанины шаркали об асфальт при каждом ее шаге.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 [10] 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация