А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Лед и пламя Тартара" (страница 11)

   – Гвоздь?
   – Или что-то еще. Может, стекло или проволока? Я вообще не поняла, откуда что взялось. Было дико больно. Я ощутила холод и сразу жар.
   Аня протянула Эде руку, и он разглядел на тыльной части ладони шрам сантиметра в три.
   – Долго зарастал? – спросил он сочувственно.
   Аня вскинула глаза и сразу их опустила.
   – Нет. Почти мгновенно. Минут за десять зарос – так вообще не бывает. Повезло.
   Она нервно засмеялась, поняв, что сказала: «Повезло».
   – В общем с тех пор все и началось. Всякий раз как я надеваю эти очки, мне мерещится всякая чушь. Я вижу цвета, вижу мысли, знаю истинные желания каждого человека... Ужасно! – тихо сказала Аня.
   – В самом деле? Ну и какое у меня сейчас желание? – усомнился Эдя.
   Аня надела очки и посмотрела на него.
   – Мне что, вслух сказать? Или можно сразу начинать кусаться? – спросила она спокойно.
   Хаврон смутился.
   – Ну не такое уж оно и истинное... Так, сиюминутное, – буркнул он, все еще уверенный, что слова девушки блеф.
   Аня усмехнулась.
   – Значит, не веришь. Есть один способ, чтобы и ты увидел. Хочешь рискнуть? – предложила она.
   – Ну если это не очень больно.
   – Это больно. Но не очень, – сказала Аня.
   Прежде, чем Хаврон успел спросить, что именно она собирается сделать, Аня быстро взяла его руку и запустила в нее ногти. Не очень глубоко, но все же появились царапины и выступила кровь.
   – С ума сошла?
   – Молчи. Взгляни на водителя еще раз и ты увидишь то, что вижу я!.. И не дергай руку, контакт нельзя разрывать! – приказала Аня.
   Она смотрела не на Эдю, а вперед. В выпуклых стеклах очков скользили желтые огни фонарей.
   Хаврон послушался и посмотрел. Водительское кресло исчезло. Сидевший перед ним бомбила казался сотканным из сияния. Зелено-фиолетовое внутри, снаружи оно постепенно размывалось, выбрасывая тонкий световой луч в районе темени. Различался алый пульсирующий круг сердца. Эдя всмотрелся и правее сердца, в нескольких сантиметрах над солнечным сплетением, различил золотистую точку.
   Хаврон ощутил сухость во рту. Эде вспомнилось, что в школе у него был приятель, назойливо мечтавший об очках шпиона, позволяющих видеть сквозь предметы. Парень на этом буквально зациклился. С пеной у рта спорил с теми, кто говорил, что таких очков не существует. Его даже побаивались: а ну как бросится? Однако эти стеклышки были куда серьезнее пресловутых очков разведчика. Они всего человека превращали в палитру красок. Хаврон выдернул у Ани свою руку. Странное наваждение исчезло.
   – Видел? – спросила Аня.
   – Что это? Приборы ночного видения для снайперов легли в основу массовой коллекции? – спросил Эдя хрипло.
   – Сама не знаю. Но я безумно устала. Ты видел это одну секунду и испугался, а я вижу почти постоянно.
   Неожиданно Аня всхлипнула и прижалась к его плечу лбом. Эдя, не привыкший к женским слезам, ощутил себя большим псом, хозяйка которого странным образом завыла. Ему захотелось подвывать и вертеться на месте.
   – Я, конечно, понимаю, что очки эти странноватые, даже очень, но с моста-то зачем бросаться? – спросил он растерянно.
   Аня закрыла глаза. Ее пальцы сомкнулись на бицепсе Эди, и Хаврон тотчас по пижонской мужской привычке неосознанно напряг мышцы.
   – Это невозможно. Я почти не могу спать. Постоянно слышу голоса. Ты вот сейчас посмотрел на этого водилу, и всю ночь будешь видеть его сны, и знать все, о чем он думает, и все дурное, что он когда-либо сделал, начиная едва ли не с пяти лет... А теперь представь, что творится со мной. Очки у меня уже давно, и я видела сотни, тысячи людей. Едва я закрываю глаза, как слышу хор множества голосов. Кто-то плачет, кто-то смеется, кто-то в истерике, один даже уже умер, и я умирала вместе с ним... Я так больше не могу. Я чувствую, что схожу с ума. Или уже сошла.
   Эдя задумался.
   – Ты видишь все эти глюки только когда ты в очках? Так? А если их не носить? – спросил он.
   – У меня зрение минус пять. Без очков я как летучая мышь.
   – Так выбрось и купи другие. Иногда проще выбросить очки, чем прыгать с моста, – предположил Эдя.
   Аня усмехнулась.
   – Думаешь, я не пыталась? Все другие очки трескаются прежде, чем я успеваю коснуться оправой переносицы... А эти... Их невозможно потерять! Я и в маршрутке их специально забывала. И в кислоту бросала, и просила одного мужика в гаражах разварить их сваркой. И все равно они через час оказываются у меня в сумке!
   – Тупик прям какой-то. Без очков ты не видишь совсем ничего, а в очках ты видишь слишком много. И избавиться от очков нельзя, – подвел черту Эдя.
   – Самое страшное, что я потеряла веру в людей. Ты даже не представляешь, как это ужасно: не верить людям и всех подозревать. Теперь все они кажутся мне опасными, темными, я их боюсь, почти всех... Ты даже представить не можешь, какие дикие, нездоровые мысли и желания бывают порой у самых милых с виду людей, – сказала Аня подавленно.
   При упоминании о нездоровых мыслях Эдя почувствовал себя неуютно и решил сменить тему.
   – Ты что, про всех все знаешь? И что ты, скажешь, положим, о нашем водиле? – спросил он недоверчиво.
   Аня кивнула и надела очки.
   – Тебя какое его прошлое интересует? Давнее? Недавнее? – спросила она грустно.
   – Недавнее.
   Аня взглянула на шофера.
   – С чего начать? Конечно, с дурного?
   – Почему с дурного?
   – Потому что люди почему-то желают знать друг о друге только дурное... Позавчера он вез в машине двух женщин из ресторана и одна забыла сумочку. Он ее не вернул, хотя они и трезвонили на мобильник, оставшийся в сумке. Неделю назад отбил на парковке зеркало у белого «Вольво», поцарапал бок и быстро смылся... А два месяца назад бумажник вытряс у пьяного. Фамилия Самойлов. Вез его в Сокольники. Ну это еще так, мелочи! Бывает и хуже. Порой и пострашнее чего узнаешь. Одних убийц сколько по улицам ходит – толпы.
   – Да, весело, – протянул Эдя и задумался.
   Он молчал. Молчала и девушка. Теплыми волнами по их лицам скользили огни проспектов. Теперь они, кажется, ехали по набережной. Эдя точно не был уверен: не вглядывался. Некоторое время спустя машина свернула куда-то и неожиданно остановилась.
   – Приехали! – сказала Аня.
   Она вышла, Эдя – за ней. Водитель высунул голову из окна, ожидая, пока с ним расплатятся.
   – Кто платить будет? – поинтересовался Эдя.
   – У меня нет денег, – виновато шепнула девушка.
   Хаврон присвистнул.
   – Может, кольцо ему отдать?
   – Обойдется, – решительно сказал Эдя.
   Он наклонился к водиле и милицейским голосом сказал:
   – Деньги возьмете у гражданина Самойлова, которого везли в Сокольники. Он просил прислать сдачу почтовым переводом, – сказал он.
   – Чта-а-о? – растерялся водитель.
   – А то. Бумажники у пьяных таскать не надо!
   – Слушай, дорогой, какой бумажник?!
   – И сумочки забытые надо пассажиркам возвращать! И когда зеркальца у «Вольво» отбиваешь, останавливаться! Что, забыл про «Вольво»? Госномер У 685 АЕ. А теперь предъявите, пожалуйста, документики! – сурово сказал ему Эдя.
   Номер он сочинил с ходу. Едва ли, торопясь уехать, бомбила успел его заметить. И вообще Эдя стрелял в пустоту, наугад. Девушке он до конца не верил. Вдруг это все полный бред, и бомбила выскочит сейчас с монтировкой. Эдя даже приготовил ногу, чтобы ударить по дверце сразу, как она начнет открываться. Но вместо этого водитель что-то сердито промычал и трусливо принялся выкручивать руль у стоящей на месте машины. Эдя едва успел отскочить, пропуская рванувшуюся «шестерку».
   Аня уже стояла у подъезда. Набирала код. Эдя почувствовал, что она сейчас уйдет, причем уйдет даже не обернувшись, и вдруг, подчиняясь не знаю уж чему – досаде, порыву, капризу – быстро обнял ее за плечи и поцеловал. Девушка не отстранилась, но и не ответила.
   – Зачем? – спросила она.
   Эдя озадачился. Это была первая девушка, которая после поцелуя задавала ему вопрос «зачем?». Особенно если сама наверняка знала ответ.
   – На спрос. А кто спросит – тому в нос, – сказал Эдя.
   Он часто повторял эту расхожую детскую фразочку, когда у него заканчивались аргументы. И, как ни странно, срабатывало.

   Глава 7
   МАГОЛОДИЯ ДЛЯ СЧАСТЛИВОЙ НЕУДАЧНИЦЫ

   Каждый склонен видеть в мире свое отражение. Уставшему человеку все кажутся уставшими. Больному – больными. Проигравшему – проигравшими.
«Книга Света»
   Рано утром в дверях замаячила пришибленная пластилиновая физиономия Тухломона.
   – Ах-ах-ах, Дафочка! Как твое здоровьице? – спросил он гнусящим голосом существа, у которого болят все зубы.
   – С чего вдруг такая забота? – спросила Даф, подозревая подвох.
   Тухломон ужом завертелся перед ее кроватью. Зацепил стул, на котором лежала флейта, уронил его, заохал, закрутился. Упавшую флейту, однако, поднять не рискнул, хотя и склонился над ней, шевеля клейкими пальчиками.
   – Ну как же, Дафочка! С каждым днем ты все больше становишься человеком, а люди они, вить, имеют тенденцию болеть и дохнуть... – просюсюкал он.
   – Спасибо, что напомнил. А теперь пошел отсюда, – сказала Даф. Она уже усвоила, что с комиссионерами можно не церемониться.
   От «спасибо» Тухломона передернуло, точно сквозь него пропустили ток. Однако он справился и продолжал рассуждать:
   – Странное существо человечишко! И бандитов он боится, и начальства, и гепатита какого-нибудь паршивенького, и инфаркта, и соседей, и за имущество свое трясется. Ползет по жизни как таракан, опасливо озирается, никому и ничему не доверяет. Хочется ему все сделать правильно, нигде не споткнуться, на уголовщину не нарваться, начальство обмануть, от болячек и от тюрьмы извернуться – и доползти-таки благополучно до гроба. Одного только он не боится – эйдос свой потерять. Душа – она неясно еще, есть или нету, а инфаркт и сварливое начальство – вот они, тута! Вот и выходит, что от мелочей бегаем, а главной кувалды, что над нами занесена, не видим.
   Даф зевнула. Хотя Тухломон и говорил порой неглупые вещи, к словам его невозможно было относиться всерьез. Вольно или невольно ты начинал искать второе дно, думать, ради чего все сказано и какие действительно цели Тухломон преследовал.
   – Все сказал?
   – Нет, не все-с! С возрастом человек нравственно пачкается. Засаливается как простыня, как старая рубашка! Посмотришь на иного: противно! Брезгую!
   Тухломон деланно содрогнулся.
   – Нравоучительствуешь? – спросила Даф хмуро.
   – Есть немного!
   – Раз нравоучительствуешь, значит, себя выше мнишь. Вроде как черточку под человечеством проводишь и себя под черточкой вписываешь, – сказала Дафна.
   Комиссионер захихикал. Хихиканье у него бывало разное. То он шуршал как осенняя листва, а теперь точно зазвонил позеленевшей мелочью в ладошке.
   – Хи-хи, Дафочка! Можно на правах старого друга словечко сказать? Что-то у тебя лицо зелененькое! Под глазками мешочки. И губки распухшие. Ты ни с кем вчера не целовалась, нет? Ты осторожно, Дафочка, не рискуй так!.. Наследник мрака он, дорогая моя, не для тебя. Мы ему свою невесту найдем, мрачненькую. Хи-хи! У нас, дорогая моя, и получше суккубов кое-кто найдется!
   Не отвечая, Даф молча потянулась поднять флейту. Комиссионер был не дурак и мгновенно сообразил, чем это для него чревато. Он подпрыгнул, превратился в жидкий пластилин и с хлюпающим звуком втянулся в слив раковины. Раковина была сравнительно новым обзаведением Дафны. Раньше в резиденции мрака обходились и без раковин.
   – Ты не унывай, Дафочка! – пробулькал он оттуда. – Ну потеряешь бессмертие, всего-то и делов-то! Человеком тоже быть неплохо. Человек в принципе выживет, даже если ему удалить почку, легкое, часть мозга, три пятых кишечника, желчный пузырь, селезенку, желудок и аппендикс. Понимаешь, Дафочка, желчный пузырь поможет расщепить жирочки в кишечнике, но если придерживаться диеточки с низким содержанием жирочков, кишечничек и сам справится. Кишечничек способен переваривать еду и без желудочка, но только витаминчик В12 и другие витаминчики придется доставлять через укольчики... Ты это сама учти и Мефу своему скажи! Пусть не грубит мне! Мне нельзя грубить! Я хоть и мягонький, но мстительный... Хотя зачем я тебе все это говорю? Ты ведь дурочка!
   Даф окончательно убедилась, что просто так Тухломон не отстанет. Никаких особенных дел у него нет. Он может сидеть в раковине и булькать до бесконечности. Она поднесла флейту к губам. Отличная боевая маголодия расколола раковину. Из перебитой трубы хлынула вода. Тухломон пискляво закричал и скрылся, затянутый в бурлящие недра канализации. Даф мысленно отследила его путь до входа домовой трубы в магистраль городского коллектора.
   Это была, конечно, победа, но победа какая-то половинчатая и незавершенная. У нее сохранялось ощущение, что Тухломон приперся неспроста. И досаждать ей стал тоже неспроста. Просто так этот клейкий человечек ничего не делал. Что же это было? Угроза? Намек? Предупреждение?
   Даф опустила флейту. На губах остался неприятный горьковатый привкус. Не понимая, откуда он взялся, Дафна удивленно облизала их. Рот сразу заполнился чем-то кислым, клейким. Дафна попыталась сплюнуть, но слюна повисала нитками. Кашляя, Даф бросилась к треснувшей раковине полоскать рот.
   Когда горький привкус на губах исчез, Даф вновь вернулась к флейте. Взяла ее. Осторожно понюхала мундштук. Коснулась языком. Да, сомнений нет, это он – тот же противный лекарственный запах. Но откуда он взялся?
   К флейте подошел Депресняк, тоже понюхал и брезгливо попятился. Дафне это не понравилось. Она стала вспоминать и вспомнила, как Тухломон уронил стул и как суетился вокруг ее флейты. Случайность? А что он сделал потом? Принялся нести чушь и дразнить Даф. Смысл? Не затем ли, чтобы она поскорее схватилась за флейту и... коснулась ее губами? Взять флейту в руки комиссионер бы не смог – все-таки оружие света, а вот обрызгать чем-то – запросто. Даф занервничала. Паника, подкравшись, закрыла ей глаза холодными и влажными руками.
   «Расслабься! – сказала себе Дафна. – Стража света нельзя отравить. Нет такого яда, который бы на меня подействовал, и Тухломону это известно».
   Утешая себя этим, Даф взяла флейту и спустилась в приемную. Арей сидел в кабинете и, зевая, просматривал журнал поступления эйдосов за март-апрель. Эйдосы поступали исправно, даже с опережением графика. В конце концов март есть март, и не только коты склонны терять в марте голову. Единственное, что продолжало беспокоить – качество эйдосов, ну да это уже другой вопрос.
   – Тук-тук! – вежливо сказала Даф, входя в кабинет.
   – Тук-тук!.. Что, светлая, сдаваться пришла? Не советую. Чистосердечное признание – гарантия того, что на тебя повесят всю дохлятину города. Лучше уж ни в чем не признавайся! – заявил Арей, отрывая от журнала голову.
   – В чем именно не признаваться?
   – В том, что ты агент света.
   Даф забеспокоилась.
   – Я агент света?
   – Ну да. У тебя такой взбудораженный вид, что я не удивился бы. Что стряслось?
   – Тухломон чем-то обрызгал мою флейту. Я поняла это слишком поздно, – пожаловалась Даф.
   Арей недовольно поднял брови.
   – Тухломон, хм... С чего бы? И чем же пахла эта дрянь?
   – Чем-то горьковато-кислым, как лекарство.
   – Не миндалем?
   – Не совсем миндалем. Но что-то близкое... – Даф начала тревожиться.
   Арей задумался. Покосился на мундштук флейты, поскреб пальцами щеку.
   – Сам Тухломон, конечно, смылся, – произнес он утвердительно.
   – Да, смылся, – кивнула Даф, с трудом удерживаясь, чтобы не пояснить, что смылся он в буквальном смысле.
   – Хочешь быстро выяснить, насколько опасно для тебя то, что он сделал? Давай сюда руку! – приказал Арей.
   – Зачем?
   Видя, что Даф не спешит, мечник бесцеремонно сгреб ее кисть и повернул вверх ладонью. В пальцах у него возникла длинная цыганская игла.
   – Не дергайся! Ржаво, но стерильно! – предупредил он и уколол Даф в центр ладони.
   Даф вскрикнула, рванула руку, но мечник уже отпустил ее и сам. Игла исчезла. Морщась, Дафна уставилась на выступившую каплю крови. Капля была насыщенно красная, но не рубиновая и не светящаяся, как у стражей света. Это озадачило Дафну. К тому же при виде крови у нее стали ныть виски, чего никогда не случалось прежде. Она попыталась мысленно затянуть рану – для стража это дело мимолетного желания – но и тут у нее ничего не вышло.
   Даф не столько удивилась, сколько испытала недоверчивое недоумение. Она попыталась еще раз – тот же эффект. Кровь не спешила исчезать, а рана закрываться. Даф моргнула, думая, что это обман зрения. Она так привыкла к тому, что это происходит всегда, без исключений, что изумилась, как человек, который, плеснув на бумагу краски, не увидел пятна.
   Арей, точно забыв о Дафне, снял со стены кинжал.
   – Изобретательные существа эти лопухоиды! Взгляни: немецкий десантный кинжал! Лезвие у него треугольное. Раны, нанесенные таким кинжалом, не закрываются. А Улите я недавно подарил рапиру. Как она легка, как изящна, как смертоносна! Смерть от такой рапиры просто счастье. Она не режет – она жалит, как пчела... Правда, она еще не определилась, чем ей больше нравится работать – шпагой или рапирой.
   – Я не люблю рапиры. Вообще не люблю ничего колющего, что убивает, – сказала Даф.
   Арей вздохнул.
   – Как ты испорчена! Не хочешь колющее, давай я подарю тебе рубящее-дробящее. У меня есть отличный боевой топор! Держи! Заметь, как удачно подобран вес. Обычно боевым топором не нанесешь много ударов. Этот же просто порхает. Можно работать одной, можно двумя руками...
   – Вы смеетесь надо мной, да? Я не люблю оружия, – терпеливо повторила Даф.
   – Привыкай любить. Это раньше ты могла обходиться без оружия. Теперь, боюсь, тебе придется пересмотреть свою пацифистско-пофигистическую доктрину, – жестко заявил Арей.
   Дафна внимательно посмотрела на Арея. Она почувствовала, что сказано это неспроста.
   – Что вы имеете в виду?
   – Где твоя флейта? Вытащи ее! Играй! – приказал Арей.
   – Здесь, в резиденции? – растерялась Даф.
   – Делай, что я говорю! Не притворяйся, что ты никогда этого не делала. Ложь я ненавижу больше, чем нарушение правил.
   Даф неохотно извлекла из рюкзака флейту.
   – Атакуй меня маголодией! – нетерпеливо велел Арей.
   – Вас?
   Мечник досадливо поморщился.
   – О, Тартар! Неужели у меня проблемы с дикцией? Ну не хочешь атаковать меня, разбей этот стакан! Живее!
   Даф пожала плечами и послушно выдохнула маголодию. На стакан она даже не взглянула. Ей и так было ясно, что он разлетелся. Иначе просто быть не могло. Силы маголодии хватило бы и на сейфовую дверь.
   – И это все? Что, на посуду рука не поднимается? Вот он, комплекс идеальной домохозяйки! – услышала она насмешливый голос Арея.
   Даф недоверчиво уставилась на стакан. Он стоял целый и невредимый и явно издевался над ней. Даф повторила попытку еще трижды. В последний раз она сгоряча использовала маголодию, мощи которой хватило бы, чтобы подорвать танк. Бесполезно. Стакан преспокойно стоял на столе и глумился над неудачливым стражем.
   – Теперь тебе все ясно? Поняла, чем Тухломон обрызгал флейту? – поинтересовался Арей.
   – Нет.
   – Плохо. Полагаю, эта была та дрянь, которой старик Харон обмазывает свою ладью, чтобы его старое корыто не нахлебалось воды из Леты. Не помню точно состав. Смола анчара в смеси со смолой тиса, немного дурмана и что-то еще по мелочи.
   – Но зачем? – растерялась Даф.
   – Проверенное средство, чтобы сделать гадость стражу света. Тебя лишили твоего дара и всех магических способностей. Лишили подленько, но надежно. Нарушили связь между тобой и твоими бронзовыми крылышками. Теперь ты обычная земная девица скольких-то там лет. Пятнадцати? Шестнадцати? Теперь ты и взрослеть будешь точно так же, как и люди, – Арей пожал плечами. – Я не силен в биологии, если она не относится к способам убийства.
   Это было уже слишком. Есть новости, которые обрушиваются на тебя, как потолок. Даф моргнула, пытаясь сфокусировать зрение, покачнулась и ухватилась за стену. Арей, не вставая, придвинул ей взглядом стул. Бесцеремонно толкнув Даф сзади под колени, стул вынудил ее сесть.
   – Привыкай к тому, что ты стала обычной, светлая! Твоя связь с крыльями нарушена. Ты не сможешь летать. Тебя легко ранить или убить. Скоро ты, возможно, впервые поймешь, что такое грипп. Твоей флейтой даже народного хора теперь не распугаешь, – безжалостно продолжал Арей.
   Дафне казалось, что его слова влажной тряпкой хлещут ее по лицу. Даф долго разглядывала полировку стола, потом тихо спросила:
   – Зачем Тухломон это сделал? Он не решился бы на это сам.
   У Арея это не вызвало возражений.
   – Само собой. Тухломон на редкость расчетливый пластилиновый уродец. Он и нос просто так не почешет. Прикажут тебе ножки облобызать – облобызает, прикажут тебя зарезать во сне – зарежет.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 [11] 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация