А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Нью-Йорк – Москва – Любовь" (страница 34)

   – Но врач ведь не успеет, Кевин, – всхлипнула Эстер. – Что же делать?
   – Ничего страшного. Мы обойдемся без врача.
   – Ну да. – Эстер улыбнулась сквозь слезы. – Когда Звездочка рожала, ты же справился сам!
   – Вот именно. – Он положил руки ей на живот, и боль утихла совсем. – А Звездочка ведь у нас старая кобылка, не то что ты.
   – Я тоже старая кобылка… – пробормотала Эстер.
   Но тут же ей стало не до размышлений о собственном возрасте. Она почувствовала, как ребенок снова рванулся из ее тела.
   – Кевин! – воскликнула она. – Держи меня за руку, пожалуйста! Или не за руку… Просто держи меня, помоги мне!
   – Вообще об этом не думай. – Его голос прозвучал так, что успокоился бы смерч. – Я тебе помогу. Все будет хорошо.
   Сказать, что все происходящее с нею хорошо, Эстер все-таки не решилась бы. Она металась на сбившейся постели, ноги скользили по простыне, она не могла толком упереться в эту неподходящую поверхность… Кевин гладил то ее живот, то колени, она тужилась, выталкивая из себя ребенка… Ей казалось, это будет длиться вечно!
   И вдруг она услышала внутри себя какой-то странный хлюпающий звук. Что-то выкатилось из нее, выкатилось легко, плавно, как яйцо из курицы. Ей стало смешно оттого, что она подумала про себя как про курицу, и она засмеялась.
   – Ну вот, – сказал Кевин, – зря ты боялась. Ты родила, любимая моя! Ты родила мне дочку!
   – О-ох… – выдохнула она. – Как же я перепугалась! – И встревоженно спросила: – А почему она молчит? С ней что-то не так?
   Она попыталась приподняться, чтобы разглядеть ребенка, которого Кевин держал у нее между ног.
   – С ней все в порядке, – сказал он. – Просто у нее, наверное, будет робкий характер.
   Эстер засмеялась снова и сразу почувствовала, что из глаз у нее хлынули слезы.
   – В кого же у нее может быть робкий характер? – сквозь этот смех и эти слезы спросила она.
   – Сейчас я перережу пуповину и займусь ею, – сказал Кевин. – А ты полежи спокойно. Еще ведь не все кончилось.
   Он завернул ребенка в простыню, положил на широкий стол, стоящий в углу спальни, и вернулся к Эстер. Она не удивлялась тому, как точно и правильно он все это делает. За столько лет жизни с ним она привыкла, что в кромешной темноте, в которой он живет, Кевин делает все вернее и лучше, чем она в своей зрячести.
   Да он и не жил во тьме. От его рук исходили свет и чудо, и к этому она тоже почти привыкла.
   – Обними-ка меня за шею, – сказал он. – Я на минутку положу тебя на пол и перестелю постель. Вода греется. Потом я обмою малышку.
   – Ох, Кевин! – улыбнулась Эстер. – А я ведь даже не думала, что это произойдет так… просто.
   – Но это же хорошо, что ты родила. Что хорошо, то всегда происходит просто.
   – Хорошо, что ты этого не видел, – пробормотала Эстер, оглядывая свои залитые кровью ноги. Восход летом был ранний, поэтому, хотя Кевин не зажигал свет, она уже могла их разглядеть. – Неприглядное, скажу тебе, зрелище! Ты, наверное, не захотел бы меня больше никогда, если бы увидел, на что я похожа.
   – Вряд ли, – улыбнулся он. – Мне трудно представить, чтобы я тебя не захотел.
   Девочка наконец закричала, вернее, запищала, тоненько и в самом деле робко.
   – Дай же ее мне! – попросила Эстер. – Я ведь ее еще даже не видела.
   Кевин взял ребенка и положил рядом с нею на кровать. Глаза у девочки были закрыты, красное сморщенное личико складывалось в короткие гримаски. Эстер смотрела на нее с недоумением.
   – Как ты ее назовешь?
   Кевин пришел из кухни. В руках у него был чан с теплой водой.
   – А как ты хочешь?
   – Но это же ты ее родила. – Он развернул малышку и стал осторожно обмывать ее, держа на руке над чаном. Она висела у него на руке покорно и как-то вяло. – Назови, как тебе нравится.
   – Давай назовем ее Ксенией, – вздохнув, сказала Эстер. – Пусть будет счастлива.
   – Ксенни? Красиво. Это русское имя?
   – Да.
   – Ты сделала меня счастливым. – Он наклонился над кроватью и прижался щекой к ее щеке. Его голос дрогнул, впервые за все это время. – Каждый день моей жизни, и сегодня снова… Поспи немного. Молоко у тебя еще не прибыло. Я побуду с ребенком.
   «Может, это просто от того, что она родилась так неожиданно? – растерянно подумала Эстер. – Может, я просто не успела это осознать, а потом стану относиться к ней… иначе?»
   Она проводила взглядом Кевина, который, нежно прижимая к себе девочку, уносил ее из спальни, и, вздохнув, закрыла глаза.

   Эстер проснулась от доносящихся с улицы голосов.
   «Уже утро? – мелькнуло у нее в голове. – Или вечер? Я, наверное, сутки проспала! А ребенок?»
   Она приподнялась на постели. Голова сразу закружилась, она снова упала на подушку. Но тут голоса стали громче, и она расслышала, о чем говорят за окном.
   – Ты пьян, Преснелл. – Это был голос Кевина. – Иди проспись, и я забуду, что ты тут плел.
   – А я не для того сюда пришел, чтоб ты забыл это, Давенпорт!
   Язык у Рэя Преснелла, здоровенного детины с соседнего ранчо, в самом деле заплетался, но при этом все же было понятно, что он не просто несет что-то спьяну, а говорит вполне осмысленно. Эстер села на кровати, поморщилась от боли, которая сразу заворочалась у нее в животе, и потихоньку спустила ноги на пол.
   – Мне плевать, для чего ты пришел! – Голос у Кевина сделался стальным. – Убирайся к черту, пока я еще позволяю тебе это сделать.
   – Если б ты был зрячий, я бы сказал, чтоб ты протер глаза! – заревел Преснелл. – У тебя под боком живет шпионка, а ты не замечаешь!
   – Ты слишком долго пьянствуешь, Рэй, – усмехнулся Кевин. – Времена, когда в каждом русском видели коммуниста, давно прошли.
   Эстер прошла через просторную гостиную, вышла в прихожую и остановилась, прежде чем шагнуть на веранду, где стоял Кевин. У нее снова закружилась голова, иначе она, конечно, не помедлила бы.
   О чем говорит придурок-сосед, было ей понятно. Соседи вообще не любили ее и, она знала, охотно сплетничали у нее за спиной. Но одно дело, когда эти сплетни вертелись вокруг ее излишней, на их взгляд, заносчивости, и совсем другое, когда они приобретали мрачноватый характер.
   Несмотря на союзничество России и Америки во время Второй мировой, после войны любому русскому легко было оказаться здесь, в Америке, под подозрением. Эстер знала из писем, которые время от времени присылала ей из Голливуда Анна Стен, что, например, режиссер Борис Мороз сидит в тюрьме за шпионаж в пользу СССР…
   Но услышать подобные бредни в свой адрес, да еще в техасской глуши, Эстер пришлось впервые! Или просто муж не рассказывал ей о них?
   – Позови ее, Давенпорт, позови, и пусть она ответит, прямо глядя мне в глаза: неужели она не отсылает на свою бывшую родину каких-нибудь секретных писем? Зачем она ездила в Нью-Йорк три раза подряд за последние полгода? Скажешь, пошляться по театрам?
   Эстер хотела уж было выйти на веранду и в самом деле посмотреть в мутные глаза Преснелла, но звук, донесшийся оттуда, заставил ее застыть на месте. Потом она осторожно выглянула наружу.
   Наверное, ружье с самого начала стояло на веранде, просто пьяный Преснелл его не замечал. Теперь не заметить ружья было невозможно: Кевин держал его в руках. Ствол был направлен Преснеллу прямо в лоб.
   Эстер стояла под дверью, боясь пошевелиться. Кровь текла по ее ногам, но она этого не замечала.
   Холодно и коротко лязгнул затвор.
   – Эй, эй, ты что, свихнулся? – заорал Преснелл.
   – Ты сейчас очень медленно повернешься и пойдешь к воротам. Не оглядываясь. Если ты оглянешься хоть раз, я выстрелю. Если после того, как ты уйдешь, к моей жене явится с подобными обвинениями еще хоть кто-нибудь, неважно, трезвый или пьяный, я найду тебя, где бы ты ни был, и пристрелю. Ты все понял, Преснелл?
   Эстер увидела, что Преснелл попытался присесть на корточки. Ствол ружья тоже опустился ниже, оставаясь на уровне его лба.
   – Тебе черт ворожит, Давенпорт! – сквозь зубы процедил Преснелл. – Или ты только притворяешься слепым?
   Он медленно повернулся спиной и пошел к воротам, почти не покачиваясь, – видно, протрезвел от страха.
   Когда он скрылся за воротами, Кевин опустил ружье.
   – Зачем ты встала? – сказал он. – У тебя сегодня такой счастливый день, тебе совсем ни к чему слушать пьяные глупости.
   – Конечно, у нас сегодня счастливый день, – сказала Эстер. – Пойдем, милый мой муж. Выпьем за здоровье нашей дочки.

   Глава 21

   Снег в Москве все еще шел.
   Может, он вообще не прекращался на то время, когда Алиса уезжала. А может, она и не уезжала вовсе – так ей казалось, когда она шла по бульвару у Чистых Прудов. Снег бесконечно падал с неба и лежал над прудами высокой шапкой, его медленные свитки разворачивались поверх невидимой подо льдом воды.
   Алиса вышла из такси, не доехав до Кривоколенного переулка. Ей нужно было немного пройтись пешком. Не то чтобы подумать, но как-то… собраться с собою.
   Она не знала, что будет делать, если Тим снова скажет, чтобы она не вмешивалась в его жизнь.
   Но ничего делать не пришлось. Его не было дома.
   Алиса спустилась с последнего этажа вниз, постояла у подъезда, задрав голову, посмотрела на окна башенки. Зимним утром светлело поздно, и, если бы Тим был дома, в окнах горел бы свет. Но они были темны.
   Будь Алиса в обычном здравом состоянии своего ума, она, конечно, нашла бы внятные объяснения тому, почему в его окнах нет света. Утром в будний день он на работе, или вышел в магазин, или просто спит, ведь еще совсем рано, даже улицы пустынны… Но ум ее был в смятении, и все эти объяснения ей в голову не приходили.
   «Его нет, его не будет».
   Необъясненная обида, из-за которой они расстались, была так нелепа, что и должна была привести к необратимым последствиям. Алиса не знала в этом занесенном снегом городе, во всей этой бескрайней стране ни одного человека, которого могла бы спросить о Тиме. Была, правда, Вера, но она мелькнула как фейерверк и исчезла.
   Вообще-то Алисе не привыкать было к пространствам бескрайним и пустынным. Она родилась в таком пространстве – в Техасе его было в избытке. Но сейчас, не в степи, а в большом городе, в мегаполисе, стоя у стены дома, который люди осмысленно и гармонично построили еще лет двести, наверное, назад, она чувствовала себя беспомощным листком, который случайно и не в срок оторвался от своей ветки и несется вот теперь по долгому простору без смысла и цели.
   Жизнь без Тима не имела смысла и цели, и что толку было теперь думать, почему так получилось? Это было для Алисы очевидно, вот и все.
   Она качнулась от стены, намереваясь идти, непонятно, правда, куда.
   И увидела Тима. Он шел по краю дороги – тротуары были засыпаны снегом, сейчас, утром, его еще не успели расчистить. Его высокая, немного сутулая фигура одна темнела в недальней перспективе улицы. Снег падал и падал, и он шел по дороге вслед за снегом.
   Алиса стояла у стены под башенкой и смотрела на него.
   Ей было страшно. Сейчас он подойдет, заметит ее, окинет равнодушным взглядом… Может, спросит: «А ты что здесь делаешь?» И что она ответит тогда, и что будет делать, если это окажется так?
   Невозможность формировать мир другого человека по собственному образу и подобию была мучительна. Но иначе мира – вот такого, какой он есть, с пестротой в две краски, с алым крапом форели во влаге ледяной, – такого мира просто не существовало бы.
   Тим поднял голову и увидел Алису. То есть, конечно, он просто заметил какую-то темную фигуру у своего подъезда: лампочка над входом перегорела, и рассмотреть, кто именно там стоит, было невозможно. Или все-таки рассмотрел?
   Он остановился посреди улицы, замер, но не оттого замер, что вглядывался в утренний полумрак, а от какого-то сильного и прямого чувства. Он стоял так мгновение, не больше, а потом пошел вперед, все ускоряя шаг. А потом побежал вперед, и, когда Алиса сделала всего один маленький шажок ему навстречу, то он налетел на нее со всего разгону.
   Они ударились друг о друга, да так и застыли, будто примагнитились. Они стояли так очень долго и что-то слушали друг в друге. Потом Тим поднял руки и коснулся Алисиных плеч. Она склонила голову и уткнулась носом в его плечо.
   И тут он наконец обнял ее так, как хотело все его тело, как весь он хотел, как она почувствовала это в нем в ту минуту, когда увидела его в недальней перспективе улицы, а почему почувствовала, непонятно!
   Он обнял ее широко, тесно, сильно, так, что весь мир в его волшебной пестроте и разнообразии уместился в кольце его рук, не утратив при этом ни одной своей краски, ни одного чувства, которые составляли силу мира и его чудо.
   В полумраке московской улицы мир сиял и переливался всеми своими странами, континентами, планетами, солнечными лучами, звездной пылью, глубокой водою океанов и свежим блеском скал после дождя. Весь он уместился в один долгий поцелуй.
   – У тебя губы замерзли, – сказал Тим. – Ты давно здесь стоишь?
   – А у тебя горячие, – сказала Алиса. – Ты давно по улицам ходишь?
   – Да что про меня думать, я же вообще не мерзну. Пойдем домой скорее.
   Он в самом деле был как заколдованный. Снег таял у него на голове мгновенно. Не выпуская Алису из объятий, он открыл у нее за спиной дверь подъезда.

   – Я чуть не свихнулся, Алис. Если бы ты не приехала…
   – Что тогда было бы?
   – Не знаю. – Он улыбнулся. – Ну что было бы? Видимо, в самолет. Тебя в Нью-Йорке разыскивать.
   – А куда ты утром уходил?
   – Да никуда. Голову хотел охладить. Надо же было подумать, как тебя теперь найти.
   – Я не покупала тебе микроволновку. И обогреватель тоже.
   – Я понял, понял. Мама вчера позвонила. Да хоть бы и покупала! Хоть бы ты золотые кресла сюда купила или, наоборот, все тут напрочь из окна выбросила… Можешь ты меня простить, Алис?
   – Я постараюсь.
   Ей наконец стало смешно. До сих пор ей было так, что сердце вот-вот должно было разорваться, а теперь стало смешно. Она повертелась у Тима на плече, чтобы разглядеть его широкие глаза. Глаза были виноватые.
   – Сейчас день или ночь? – спросила она.
   – Сейчас вечер. Ты есть хочешь?
   – Вообще-то да. По-моему, мы с тобой потратили за день очень много энергии.
   – По-моему, тоже. Я голодный, как животное.
   – Ты не похож на животное! – засмеялась она. – Для этого у тебя слишком… сильные ласки.
   Наверное, по-русски это было сказано не очень правильно и даже непонятно. Но Тим понял. Плечо его вздрогнуло под Алисиной щекой, всколыхнулось, как вулкан, внутри которого началось движение лавы.
   И вся эта лава сразу оказалась у него на губах, в руках… Ласки его в самом деле были так сильны, что непонятно было даже, как они не перестают быть ласками при такой своей мощи. Алиса вскрикивала, когда он накрывал ее сверху собою, когда его грудь ложилась на ее плечи, и его колени раздвигали ее ноги, и его живот касался ее живота плоско, как скала… Невозможно было угадать такую силу в его теле, а когда эта сила проявлялась, невозможно было отделить ее от нежности, которая жила в нем наравне с силой. Это сочеталось в каждом его движении, в каждом прикосновении к ней так глубоко, так живо, это не давало ей оторваться от него сегодня весь день, это было осязаемо, телесно, и вместе с тем не было телесностью только…
   – Что же это такое, а, Тим? – спросила Алиса, отдышавшись.
   Грудь у нее болела: все-таки минуту назад он придавливал ее сверху слишком сильно. Теперь он лежал рядом, и его грудь ходила ходуном. После судорог, только что сводивших все его тело, и стонов, только что рвавшихся у него изнутри, он никак не мог установить дыхание.
   – Сам не понимаю, – с трудом проговорил он. – Опыта нет, чтоб такое понимать.
   Алиса засмеялась.
   – Приятно слышать, – сказала она. – Может, я у тебя вообще первая женщина?
   – Может.
   – Тим, ну как тебе не стыдно врать!
   – А может, я не вру. Если вот это вот, – он быстро провел рукой по постели, – и что вот здесь, – вторая его рука так же быстро коснулась сердца, – в первый раз соединяется, то почему бы и не считать, что ты моя первая женщина? Ну, это для тебя слишком сложное словесное упражнение, – улыбнулся он.
   – Это для меня не упражнение.
   Алиса оперлась локтем о подушку и заглянула ему в глаза. Глаза были усталые и счастливые, эти два чувства ни с чем нельзя было перепутать.
   – Давай поедим, а? – жалобно попросил он, садясь на кровати. И добавил совсем тихо: – Давай что-нибудь простое будем делать. А то я сейчас такое буду говорить, что потом с этим трудно… Необратимые вещи буду говорить.
   – Ты боишься их говорить? – усмехнулась Алиса, тоже садясь.
   – Не боюсь, а… – Он вдруг притянул ее к себе, обнял снова. – Люблю я тебя, не понимаешь ты, что ли? Как с этим жить? Когда не было тебя эти два дня… Или сколько тебя не было? Мне жизнь поперек горла встала, и что с ней делать, непонятно было. А дальше что делать, когда тебя совсем не будет?
   – Тим! – Алиса высвободилась из его объятий, взяла плед, просунула голову в дырку посередине. – Я хочу поговорить с тобой. Мне трудно говорить с тобой вот так… последовательно, но без этого мы не обойдемся.
   – О чем поговорить? – пожал плечами он. – Все и так понятно. Ты на сколько приехала? Ненадолго же, наверное. Ну и давай, пока ты здесь, обо всем забудем.
   – Моя русская кровь все-таки не так сильна, чтобы я могла себе это позволить, – решительно заявила Алиса. – Пока ты не ответишь на мои вопросы, я не выпущу тебя из этой кровати и не дам тебе поесть!
   Он засмеялся.
   – Да ты шантажистка!
   – Именно. Скажи мне, пожалуйста, эта квартира принадлежит тебе?
   – Нет, – нехотя ответил он. – Она вообще никому не принадлежит.
   – Мне так и сказали в агентстве, еще когда я хотела здесь поселиться. Почему же ты в ней живешь?
   – Потому что больше негде. Не с мамой же… У нее своя жизнь и свои проблемы. А снимать… На съемную денег не хватает. А эту квартиру то и дело кто-нибудь самозахватом занимает. Сейчас она за одним художником числится, на птичьих правах, конечно. Он в Германию уехал, ну, и пустил пока. Может, до его возвращения меня не выгонят. Вернется – сам выгонит. Еще какие будут вопросы?
   – Ты давно работаешь в той конюшне?
   – Я там больше не работаю. Но найду что-нибудь. Конюхи нужны же где-то. Или дворники.
   – Сколько тебе лет?
   – Двадцать семь.
   – Тим, – помолчав, спросила Алиса, – ты понимаешь, что с тобой будет через три года?
   Он тоже помолчал. Потом коротко сказал:
   – Понимаю.
   – Что?
   Она понимала, что мучает его этими вопросами, но не могла их не задавать.
   – А что тут понимать? Не бином Ньютона. Не реализовавшееся, озлобленное на весь мир существо. Ходит по улицам и вопит: я поэт, вам не понять моей великой духовности! Попрекает женщину тем, что она купила ему поесть. Дальше рассказывать?
   – Не надо. Все правильно.
   – Ну и зачем ты хотела это услышать?
   – Затем, что ты не должен так жить. Ты очень… Очень мужчина. Ты должен каждый день делать что-то такое, в чем чувствовал бы пользу для других и счастье для себя.
   – Ты хорошая. – Он улыбнулся и ласково сжал ее руку. – Никто обо мне никогда такого не говорил… Я ведь пытаюсь, Алис. Бьюсь, как лягушка в сметане. Только масло никак не сбивается. Не работает притча.
   – Какая притча? – не поняла она.
   – Да неважно. В общем, не знаю я, что мне делать. Над пропастью во ржи стоять? Я стоял бы, да ржи нету, только пропасть.
   – Ржи? – задумчиво проговорила она. – Да, у нас нет ржи в Техасе. В основном кукуруза.
   – При чем здесь Техас? – не понял он.
   – Тим! – Она зажмурилась. Она боялась сказать наконец то, что хотела. Но сколько можно было ходить вокруг да около? – Тим, я хотела предложить тебе… Что бы ты сказал, если бы я предложила тебе переехать на ранчо в Техас? Понимаешь, – торопливо стала объяснять она, – я не знаю места, где у тебя было бы… вот это – пропасть во ржи. Я читала Сэлинджера, я поняла, что ты имеешь в виду. Я хотела бы, чтобы такое место было у тебя здесь, в Москве, но здесь я такого не знаю, и ты, мне кажется, не знаешь тоже. Ведь так?
   – Так.
   Он все-таки смотрел с недоумением.
   – А это ранчо… Там прошло мое детство, и я точно знаю – оно то самое, что тебе нужно. Там много работы, это тяжелая работа, но она… Если ее любить, то каждый вечер встречаешь с чувством, что день прошел не зря. Вот моя бабушка не любила такую работу и такую жизнь, поэтому не осталась там, когда умер дед, а ты любишь, я же вижу. Я видела, как ты водил коней по леваде и как они тебя слушались. Там можно завести хоть тысячу коней, и они не помешают тебе писать стихи! – с отчаянием выговорила она.
   – Да уж кони-то точно не помешают… – медленно проговорил он. – Жить на вершине голой, писать простые сонеты и брать от людей из дола хлеб, вино и котлеты…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 [34] 35

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация