А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Нью-Йорк – Москва – Любовь" (страница 27)

   – Вы – это кто? – уточнила Алиса.
   – Твои соотечественники. Я это только в положительном смысле говорю. Для работы прекрасно, когда партнер по уму действует. У меня со Штатами кое-какие контакты есть, я знаю. Да и вообще прекрасно! – почему-то сердито добавила она. – Когда головой думают, а не про любовь-морковь заливают. Но с Тимошкой… Ну другой он, не такой, как все, понимаешь?
   В Верином голосе мелькнула нотка отчаяния.
   – Понимаю, – кивнула Алиса. – Я не собираюсь играть с ним в компьютерные игры.
   – А что же ты, интересно, собираешься с ним делать?
   Нотка отчаяния мелькнула и исчезла, сменившись настороженной насмешкой.
   «Я собираюсь прожить с ним всю жизнь и сделать все, чтобы он был счастливым».
   Эти слова вдруг встали в Алисином сознании так ясно, словно кто-то написал их перед нею огненными буквами. В них не было ни капли безрассудства, безоглядности и прочих проявлений эффектной спонтанности. Как будто вся ее жизнь, и не только ее – вся жизнь, которую она вдруг почувствовала у себя за спиною в простом этой жизни величии, – сказала ей об этом со всей своей силой и правдой.
   Алиса молчала. Она не могла сказать эти слова вслух, никому не могла сказать, даже Вере, хотя та расположила ее к себе с первого взгляда.
   Был единственный человек, которому она могла это сказать, и надо было только дождаться, когда он к ней вернется.

   Глава 12

   Вагон электрички выстыл за ночь так, что краткого кусочка утра не хватило, чтобы он хоть немного прогрелся.
   Тим чувствовал себя в нем, как рыба в ледяной воде: не то чтобы приятно, но, в общем, привычно. Наверное, и другие редкие утренние пассажиры – люди ведь едут по утрам в основном из Подмосковья в Москву, а не наоборот, – чувствовали себя так же. А может, ничего они не чувствовали, просто сидели, уткнувшись носами в теплые шарфы, дремали и ждали, когда закончится это неприятное путешествие.
   Да ведь и как чувствуют себя рыбы в ледяной воде, тоже неизвестно.
   Он сел у наглухо, без узоров замерзшего окна, но вскоре встал: в Павшине вошло много народу, и проще было подняться сразу, чем высматривать, кому уступить место.
   Все эти обычные утренние действия – войти в электричку, сесть, встать – он совершал сегодня машинально, вообще их не замечая. И не в силу привычки, а из-за смятения, которым был охвачен. Эта ночь, эта девушка… Что такое все это было?
   Он именно так и думал об Алисе – как о ночи: что она была. Вернее, он старался именно так о ней думать, старался привыкнуть к этой мысли, потому что при мысли о том, что, вернувшись домой, не найдет ее там, сердце начинало биться болезненно и как-то… горестно. Хотя какое горе в расставании со случайно встреченной женщиной? Никакого. Жизнь вся состоит из таких расставаний. Во всяком случае, его жизнь до сих пор составлялась именно так.
   Но сердце не верило, что Алиса пройдет, как ночь.
   Он вспомнил ее глаза – никогда он таких не видел. Они светились в самом деле как лампочки, но совсем не лампочным светом, не тусклым желтым и не холодным люминесцентным, а каким-то другим. Тим назвал бы его потусторонним, если бы мрачность этого слова не вступала в полное противоречие со всем Алисиным обликом.
   И волосы у нее были очень светлые. Он вспомнил, как они накрывали его сияющей сетью, когда ее голова лежала у него на животе, и ему стало жарко в холодной электричке. Сияние ее красоты было снежным, зимним по всему своему цветовому тону, но вызывало при этом такое жгучее телесное желание, какого не вызвала бы, наверное, испанская красавица с кастаньетами.
   Он рассердился на себя за это дурацкое опереточное сравнение. Какие кастаньеты, при чем они к его жизни, к Алисе? Он не удивился, что подумал о своей жизни и об Алисе как о чем-то едином. Хотя, наверное, этому следовало бы удивиться, потому что он не знал об Алисе ничего. Кто она, чем занимается, почему оказалась в Москве, надолго ли… Когда он подумал «надолго ли», то вздрогнул, теперь уже не от жара желания, а от холода действительности.
   Надолго, ненадолго, какая разница? Ясно, что не навсегда. Это слово – «навсегда» – почему-то засело у него в сердце. Это было то, что определяло его тягу к Алисе. Но как же странно это было, как необъяснимо!
   Тим не считал себя записным ловеласом – это состояние казалось ему довольно скучным, – но и на отсутствие в своей жизни женщин пожаловаться не мог. Их к нему интерес не вызывал у него самоупоения, потому что он понимал: в силу избранной в ранней юности специальности он просто попал в ту среду, где женщин гораздо больше, чем мужчин. Филфак ведь абсолютно девичий факультет, и школа, в которой он работал год после университета, состояла из женщин на три четверти, если не больше, и дело было даже не в их количественном преобладании среди учителей, а в том, что они определяли своими взглядами всю школьную жизнь.
   Большое число женщин вокруг было удобно, потому что позволяло не превращать собственную жизнь в постоянный поиск необходимого телесного удовлетворения. Но это было и как-то уныло, потому что быстро создало ощущение исчерпанности. Тим не понимал, почему считается, что для творчества необходим тот заряд, который дает новая женщина. Это утверждение казалось ему расхожей пошлостью, примитивным штампом; он морщился, когда слышал его от кого-нибудь из коллег, то есть от людей, пишущих стихи.
   Правда, весь последний год Тим этих людей не видел, следовательно, и расхожих пошлостей не слышал. Ему стало легче на душе, когда он перестал их видеть. При мысли о том, что он является одним из них, становилось не по себе.
   В Опалихе он вышел на платформу один и только тут сообразил: да ведь мороз трескучий стоит, кому ехать в дачные места, пусть и старые, давно освоенные и обустроенные? Он никогда не обращал особого внимания на холод, но от нынешнего даже его пробрало.
   Он свернул на тропинку, ведущую от платформы к конюшням. Тропинка была протоптана узко: конюшни считались элитными, никто, кроме конюхов, не приезжал сюда на электричке.
   Последней перешедшей из ночи в утро звездой стояла прямо над тропинкой Венера, очень низко, и сияла ярким светом.
   «Да вот ведь какие у нее глаза!» – Тим даже приостановился, будто, взглянув на эту яркую утреннюю звезду, наткнулся на какое-то препятствие.
   Это неожиданное открытие – что Алисины глаза светят как звезды – показалось ему таким ошеломляющим, что он тихо засмеялся, стоя с закинутой головой посреди пустынного заснеженного поля.
   «О, если бы я только мог, хотя отчасти, я написал бы восемь строк…»
   Об этом можно было написать только восемь строк или даже меньше. Алиса вся была одна взрывающая сердце строка. Она манила к себе созвучья, рифмы, стягивала к себе мирозданье.
   – Что же это такое? – вслух сказал Тим. Он расслышал растерянность в собственном голосе. – Что же с этим делать?
   Пока он был с нею – вечером, ночью, утром, – пока целовал ее, спал, держа ее в объятиях, пил холодный крепкий чай из ее чашки, никаких подобных мыслей у него не возникало. Но теперь, когда ее не было рядом, все связанное с нею стало недоступным, как утренняя звезда.
   От этого свихнуться было недолго! Тим помотал головой и, ускоряя шаг, пошел к темнеющим в утреннем сумраке конюшням.
   Перед проходной выяснилось, что он забыл пропуск. К счастью, охранник Николай, который дежурил сегодня, работал давно и не стал демонстрировать сугубую принципиальность.
   – Ладно, начальства все равно нету. Небось жеребцов не своруешь, – вяло махнул рукой он. – Колотун-то какой, а? Может, и не приедут сегодня кататься-то.
   Тим знал, что дети из интерната для инвалидов приедут обязательно. Круг их возможностей был так ограничен, что вот эта возможность – ездить на лошадях – не могла для них зависеть от такой ерунды, как погода. Тренер, приезжавший вместе с детьми, давно уже привлек Тима к занятиям с ними, и это было лучшее, что он знал в жизни.
   Что знал до сегодняшней ночи.
   Тим снова помотал головой, будто отгоняя от себя навязчивое видение. Но отгонять от себя видение Алисы совсем не хотелось. Да она и не исчезала, Алиса, – в теплой полутьме конюшни ее глаза светили еще ярче.
   Он вспомнил, как вчера она похлопала коня по шее, и тот сразу ответил ей живой готовностью к общему существованию. Тим ведь и узнал ее вчера по тому, как она подошла к коню. Хотя никакого коня в ночь, когда они встретились впервые, не было и помину, да и голова у него в ту ночь болела от ударов так, что он видел перед собою не женщину, а сноп искр.
   Он любил одинокую утреннюю работу и всегда приезжал раньше, чем другие конюхи. Кони пофыркивали, приветствуя его и ободряя, собственное тело, промерзшее в электричке, наливалось теплом и силой, и работа казалась нетрудной.
   Да она вообще-то и была для него нетрудной: физическое усилие так же мало затрудняло его, как острый после ночи запах конского навоза и тяжесть мешков, из которых он насыпал корм.
   Во всем этом не было ни капли насилия над собой. И какая же в таком случае могла быть в этой работе тяжесть?
   – Что так рано сегодня, Тимофей Игнатьевич?
   Насмешливый певучий голос прозвучал так неожиданно, что Тим чуть не выронил из рук вилы.
   «Что ж Николай сказал, начальства нету?» – сердито подумал он.
   Начальство стояло перед ним во всей своей красе, причем красе в прямом смысле слова. Более совершенная красота, чем у Ольги, была, пожалуй, только у мамы. Они и характером были похожи; впрочем, женщины, которым приходится руководить людьми, наверное, все похожи характером. Но если мамино руководство на Тима не распространялось, то Ольга в самом деле являлась его главной начальницей: три месяца назад она купила эту конюшню. И ровно три месяца Тиму приходилось терпеть каждый ее приезд в Опалиху как тягостную неловкость. То, что сегодня она приехала совсем рано, когда еще не собрались даже работники, многократно эту неловкость усиливало.
   – Работы много, Ольга Леопольдовна, – сказал Тим.
   – А доброго утра пожелать? – усмехнулась она. – За работой некогда?
   «Сама небось не пожелала», – подумал он, но, сдержавшись, произнес:
   – Доброе утро.
   Сдержанность была необходима: не хватало еще потерять работу из-за начальственных капризов! В том, что Ольга способна на подобный каприз, Тим не сомневался. Она была то, что называлось селф-мейд-вумен, но по отношению к ней он считал более точным простое определение «из грязи в князи». Не столь давние времена, когда она держала киоск на оптовом рынке, определяли все ее поведение.
   Ольга засмеялась тем русалочьим смехом, который все находили необыкновенно красивым, а Тим считал идиотским. Непонятно, почему его все так раздражало в ней! Даже огромные глаза – они у нее были редкостного сапфирового цвета; он подозревал, что эту неземную красоту им придают линзы, хотя, наверное, ошибался.
   Вообще-то он прекрасно понимал причину своей к ней неприязни… Но что толку в его понимании? К двадцати семи годам Тим уже миновал тот возраст, когда любая неправильность мироустройства заставляет хлопать дверью и искать правильного устройства в другом помещении. Не то чтобы он успел изучить все помещения досконально, но мальчишеские порывистые жесты оставил в прошлом.
   В том своем наивном прошлом он вполне мог бы сказать Ольге примерно то же, что сказал директрисе, когда она в пятый раз принялась ему объяснять, что он неправильно излагает детям идейную направленность «Капитанской дочки», а также «Преступления и наказания», а еще «Войны и мира». Четыре раза Тим кое-как вытерпел ее дубовые наставления, а на пятый высказал все, что он думает лично о ней, о ее руководстве школой и о детях, которым в руководимой таким образом школе приходится учиться.
   Результатом того разговора стало увольнение. Правда, уволился он по собственному желанию: директриса не сумела найти статью, по которой это можно было бы сделать. Но, во-первых, теперь Тим не мог позволить себе потерять работу – его выбор был ограничен в силу тех условий, которые он поставил себе сам и существенность которых ни с кем не собирался обсуждать. А во-вторых, Ольга явно не стала бы затруднять себя такой ерундой, как статья Трудового кодекса.
   Она молчала, глядя на него ярко-голубыми глазами. На губах у нее чуть заметно мелькала улыбка.
   – Что-нибудь нужно, Ольга Леопольдовна? – нетерпеливо спросил Тим.
   – А ты как думаешь? – Голос ее из русалочьего стал ведьмацким. То и другое было игрой, и цель этой игры была слишком понятна. – Зачем, по-твоему, женщина невесть куда приезжает, да еще чуть свет, да еще в холод такой?
   – Мало ли, – пожал плечами Тим. – Бизнес есть бизнес.
   Он еще надеялся, что ей будет неловко говорить обо всем вслух и напрямую. Но, как выяснилось тут же, надеялся он на это напрасно.
   – Ты мальчика-то из себя не строй, – жестко, уже без всяких посторонних интонаций проговорила Ольга. – Сколько я с тобой в переглядки играть буду? И так перед ним, и этак – зарплату вон повысила… Не встает на меня, так и скажи, простимся без грусти и печали. Можешь – покажи, на что способен, я в долгу не останусь.
   – Прямо сейчас показать? – усмехнулся Тим. – Здесь?
   Он ткнул вилами в смешанный с соломой конский навоз. Когда она вошла, он только что вычистил денник Бахтиера да так и стоял с вилами в руках.
   – А почему бы и нет? – хохотнула Ольга. – В дерьме трахаться – в этом что-то есть. Кайф и драйв.
   Самое смешное, что она, в общем-то, не ошибалась. В ней было так много до грубости здоровой женской притягательности, что Тим не раз ловил себя вот именно на желании повалить ее прямо в навоз, чтобы сделать наконец то, чего она от него добивается. В конце концов, что должно было его останавливать? Его стремление к этой женщине было органично, как… Как навоз под ногами.
   «Глупое все-таки занятие, метафоры искать», – мелькнуло у него в голове.
   Навоз, который вообще-то не вызывал у Тима ни капли брезгливости, чуть не вызвал у него рвоту, как только стал метафорой его отношения к женщине.
   – Кайф и драйв? – медленно произнес он. – А ты купи себе мужчину, сюда привези и трахайся с ним в навозе. Почему нет?
   Ольга молчала так долго, что пауза показалась Тиму то ли зловещей, то ли театральной.
   – Купить, значит? – негромко произнесла она наконец. – А я, на минуточку, тебя уже купила. Ты не понял, может? – Голос ее окреп, в нем зазвучали стальные ноты. – Или специалист великий? Топ-менеджер? Что ты умеешь, чего ты стоишь, чтоб так с хозяйкой разговаривать? До старости лет будет в дерьме копаться, а корчит из себя – куда там!..
   Если бы она подняла у себя из-под ног комки этого самого дерьма и стала швырять ему в лицо, то и тогда чувство, поднимающееся в нем все выше к горлу с каждым ее словом, было бы менее сильным. Ярость заливала его, бешеная, неукротимая ярость! Рука сжала черенок вил так, что чуть не лопнули вены. Медленно, видя перед собою лишь яркие вспышки, сверкающие в полутьме конюшни, Тим пошел на Ольгу.
   Что остановило его в последний момент, он не понял. Да и невозможно было это понять – слишком безотчетно было все, что он сейчас чувствовал и делал.
   Вилы он отшвырнул в сторону с такой силой, что, когда они воткнулись в навоз, то загудели, как натянутая тетива тугого лука.
   Какое лицо стало при этом у Ольги, он не видел. Видел только, что она стоит совершенно неподвижно. Так замирают, когда в комнату влетает шаровая молния, чтобы случайным движением не привлечь к себе смертоносную стихию.
   Какие-то слова – обрывистые, бессмысленные в своей грубости – рвались у него из горла. Но он подавил их в себе. Она не заслуживала слов. Все это не заслуживало слов – слова были слишком дороги ему.
   Когда Тим уже стоял в освещенных тусклым утренним солнцем дверях конюшни, он услышал у себя за спиной:
   – Вы у меня больше не работаете, Тимофей Игнатьевич. Такой вы себе выбрали кайф и драйв.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 [27] 28 29 30 31 32 33 34 35

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация