А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Нью-Йорк – Москва – Любовь" (страница 25)

   Глава 10

   Служебная дверь ресторана напоминала тайный выход из подземного лабиринта. Да так оно, наверное, и было. Говорили, что все старые пражские дома связаны друг с другом лабиринтом подземных ходов, а, например, из дома лейб-медика Гаека на Староместской площади такой подземный ход ведет прямо в королевский замок в Градчанах, и по нему ходили туда к императору Рудольфу Габсбургу средневековые алхимики…
   Удивительно, как Игнат догадался, что мрачная, окованная старинным металлом подвальная дверь и есть служебный выход из обыкновенной пивнушки!
   Он стоял прямо перед этой дверью, и в то мгновение, когда Эстер распахнула ее, она едва не уткнулась лбом в его плечо. А еще через мгновение так она и сделала – уткнулась лбом в его плечо, обхватила обеими руками за шею, как семь лет назад в «Марселе», и так же, как тогда в «Марселе», в голос заплакала.
   Это были ее первые слезы за семь лет. Даже когда она неделю не ела ничего, кроме сухарей с водой, и сидела зимой в стылой комнате, потому что у нее не было не то что угля, но даже щепки, чтобы растопить печь, и каждую ночь придвигала к двери шкаф, потому что каждую ночь к ней ломился сосед из комнаты напротив, здоровенный, вечно пьяный грузчик из мясной лавки, – даже тогда ей не пришло в голову заплакать. А теперь она даже не плакала, а безудержно рыдала на Игнатовом плече, и ее плечи вздрагивали в такт глухим ударам его сердца.
   – Как же ты меня нашел? – Она наконец оторвала залитое слезами лицо от его плеча. – Как же ты догадался?
   – Просто вычислил. – Он осторожно и успокаивающе провел рукою по ее растрепавшимся волосам. – Логически вычислил.
   – Что я в пивнушке пою?
   Эстер невольно улыбнулась сквозь слезы.
   – Ну да, – чуть смущенно признался он. Смущение так мало шло к его лицу, ко всем его твердым линиям! – Я в Берлине был, там много наших по ресторанам поет. Ну, я подумал, и здесь тоже… А рестораны-то здесь сплошь пивные. Любят пиво твои чехи! Неделю ходил каждую ночь, пока нашел вот… А у нас Мюзик-холл твой закрыли. – Он снова успокаивающе погладил ее, на этот раз не по голове, а по плечу и сказал: – Пойдем.
   – Куда? – спросила она. – К тебе? Ты где остановился?
   Он на секунду замялся, потом все-таки ответил:
   – В гостинице. Близко тут, возле «Дома Фауста». Но ко мне нельзя.
   – Почему? – удивилась Эстер. Но тут же вспомнила, откуда он приехал, и торопливо добавила: – То есть понятно…
   – Вот именно, – кивнул Игнат. – Не один же я здесь, а за коллег не поручусь.
   Эстер и сама уже поняла, что сообщать своим спутникам о контактах с иностранцами, да еще с эмигрантами, ему нельзя. Она и сразу это поняла бы – советская жизнь с ее доносительскими правилами помнилась ей слишком хорошо, – если бы не потеряла всякое соображение, увидев его.
   – Может, к тебе пойдем? – спросил Игнат.
   – Ко мне тоже нельзя, – вздохнула Эстер. – У меня…
   – Ну, неважно.
   Он еле ощутимо сжал пальцы лежащей на ее плече руки. Конечно, он подумал, что у нее дома муж или еще какой-нибудь мужчина, и не хотел, чтобы она оправдывалась за его наличие. На самом же деле Эстер не могла пригласить его к себе лишь потому, что снимала теперь даже не комнату, а угол в тесной квартирке в Еврейском квартале.
   Русская акция давно закончилась, стипендия закончилась вместе с нею, а на заработок пивной певички снимать отдельную комнату было затруднительно. То есть на совсем маленькую комнатушку деньги, пожалуй, нашлись бы, но в самом начале зимы Эстер подвернула ногу, долго из-за этого не работала, к тому же пришлось лечить разорванное сухожилие, она залезла в долги… Оттого и угол. Вдова, сдавшая его, была женщиной доброй и тихой, но наличие шести детей, от которых Эстер отделяла только льняная занавеска, можно было выдержать с трудом. Впрочем, если бы у вдовы не было шести детей, она и не сдала бы угол постороннему человеку…
   Как бы там ни было, но прийти в этот отделенный занавеской угол с Игнатом было невозможно.
   – Пойдем тогда в ресторан куда-нибудь, – сказал он. И добавил извиняющимся тоном: – Просто я сразу подумал, тебе рестораны надоели…
   – Вообще-то да, – кивнула Эстер. – Давай лучше просто так по улицам погуляем. Весна в Праге теплая, не замерзнем.
   – Не замерзнем, – кивнул он и обнял ее за плечи. – Пойдем.
   Они медленно пошли по темной, сжатой старинными домами Златой уличке. Первую минуту Эстер думала, что Игнату неловко идти с нею в обнимку – шаги-то у него были раза в три шире, чем у нее, – но он шел так свободно, что она об этом забыла.
   Да и вообще обо всем она забыла – обо всем, что угнетало ее до сих пор, что делало дни и ночи бессмысленно длинными, а жизнь безнадежно унылой! Только он каким-то загадочным образом, без слов, умел придавать ее жизни неназываемый, но отчетливо ощутимый смысл… Он да Ксенька.
   Эстер хотела спросить про Ксеньку, но не смогла. У нее словно язык онемел, когда она представила, какой может услышать ответ: что та выслана, арестована, расстреляна…
   – Ты по работе приехал? – спросила она.
   – Да.
   Его могучая фигура темнела рядом так, что казалось, один из домов Златой улички сошел со своего места и идет рядом с Эстер. Представив себе это, она засмеялась. Ей хорошо было идти рядом с ним и представлять его большим домом.
   – Что ты?
   Он тоже улыбнулся в темноте. Она не увидела это, но почувствовала.
   – Да глупости. Ты на дом похож, знаешь? Я потому и засмеялась. Смешно же, когда дом по улице идет и обнимается. – Он улыбнулся снова и обнял ее крепче. – А вообще-то, – добавила она, – на этой улице еще и не такое может быть. На ней же алхимики когда-то жили. Одержимые и сумасшедшие. Философский камень искали. Здесь есть такой камень, я тебе сейчас покажу, который на самом деле не камень, а дом, только его никто не видит, а все думают – просто камень. А под камнем, то есть под домом, будто бы клад зарыт, и откроется он будто бы только перед концом света… – Она вдруг замолчала, словно споткнулась, остановилась и, подняв на него глаза, тихо сказала: – Господи, о чем я говорю! Расскажи, как ты живешь, Игнат. Я думала, мы с тобой никогда больше не увидимся, а сама теперь про какой-то камень дурацкий…
   – Живу. – Он пожал плечами. – Рабфак закончил, потом строительный вуз. Мосты строю. Вот, приехал европейский опыт перенимать.
   – А… Ксенька? – Сердце у Эстер замерло, когда она выговорила наконец это имя. – Она… с тобой?
   – Со мной, – помолчав, почему-то глухо ответил он.
   – Так что же ты молчишь! – с облегчением воскликнула Эстер. – Я уж подумала… Ну, что она – работает, вообще как? Дети есть у вас?
   – Детей нет, – сказал он.
   – Почему? – удивилась она.
   Игнат молчал. Они стояли друг напротив друга на пугающей призраками улице алхимиков, и Эстер не думала ни о каких призраках, потому что не было в мире большей простоты и ясности, чем та, которую она наконец, после долгих семи лет, снова чувствовала теперь, когда они снова смотрели друг другу в глаза.
   – Мы глубоко несчастливы. – Игнат наконец нарушил молчание. – Глубинно несчастливы.
   Его речь еще семь лет назад почти утратила простонародные выражения и интонации, а теперь и вовсе звучала речью хорошо образованного, не затрудняющегося сложными фразами человека.
   «Он очень талантлив, – вспомнила она Ксенькины слова. – У него живое воображение, при этом он мыслит глубоко и логично. Если Бог поможет, его ждет большое будущее».
   – Но… почему? – растерянно спросила Эстер. – Вы вместе – и несчастливы?
   – Она себя винит, корит. Считает, что карьеру мою испортила, что если бы не она, я чего-то небывалого достиг бы, – невесело усмехнулся Игнат. – В ней все время эта мысль стоит, как кол, и жить ей не дает.
   – Ей? – медленно проговорила Эстер. – А тебе, Игнат?
   – Да с чего мне глупость такую думать? – В его голосе прозвучала такая открытая страсть, какой она никогда в нем не слышала. – Что я, столицу покорять приехал в свое время, как предок пятиюродный? С голоду вся семья подыхала в деревне, вот и приехал. А честолюбия мне до той черты отмерено, чтобы по головам не ходить. Какая же при этом карьера, у нас-то?
   – Но – что? – так же тихо спросила Эстер. – Ты же сказал «мы несчастливы». Ты-то почему?
   – Я-то? – Он словно захлебнулся ее простым вопросом. – Я… Тебя не могу забыть, вот почему.
   Эстер еле на ногах устояла, как будто он ее ударил.
   – Как?! – с трудом проговорила она. – Ты – меня?..
   – Я – тебя.
   И тут она поняла, что это правда. Та самая правда, которая была написана на смешной любовной чашке. И что эта правда, эта любовь, которая неизвестно откуда взялась в них обоих, оказалась так сильна, что уцелела вопреки всему, как вопреки всему не разбилась хрупкая фарфоровая чашка.
   Она медленно вскинула руки, положила ему на плечи и снизу заглянула в его глаза.
   – Я тоже. – Голос ее совсем не дрожал. Он и не мог дрожать, когда она говорила правду. – Я тебя люблю по-прежнему.
   Он склонил голову и коснулся губами ее губ. Не поцеловал даже, а вот именно коснулся, словно от этой попытки неполного прикосновения страсть не проснулась бы в них.
   Как наивна была эта попытка! Конечно, он и сам понял это сразу же, как только почувствовал ее губы под своими губами. А то, что происходило с Эстер, и вовсе лежало вне всяких оглядчивых попыток.
   Губы у него были тверды и холодны, а поцелуй при этом горяч настолько, что Эстер показалось, будто ей на губы упала огненная искра. Она вскрикнула, словно от боли, и прильнула к нему всем телом.
   Игнат расстегнул плащ; руки у него вздрагивали. И когда он расстегивал на Эстер пальто, и потом, чуть не отрывая, мелкие пуговки ее блузки, – они вздрагивали все сильнее.
   Эстер шагнула назад, вниз на две ступеньки, под нависающий козырек дома, и прислонилась спиной к стене. Игнат пригнулся, чтобы тоже войти под козырек. Теперь они были скрыты в тени этого старого, старинного, древнего дома; он принял их под свою защиту в последний час перед рассветом. Эстер казалось, что его стена вздрагивает за ее спиной.
   Но это не стена, а сама она вздрагивала в Игнатовых руках, прижимаясь голой грудью к его голой груди. Если бы он не держал ее, не прижимал к себе, она упала бы к его ногам – колени у нее подкашивались. Он склонил голову совсем низко; ее грудь загорелась от его поцелуев.
   Эстер почувствовала, что, одной рукою по-прежнему держа ее почти на весу, другой он проводит по ее ноге вниз. Желание его было таким простым и сильным, что она не хотела отсрочить его исполнение ни на секунду. Извернувшись каким-то невероятным образом, Эстер наклонилась, потянула вверх юбку и в том же быстром движении расстегнула его брюки. Он коротко застонал и прижал ее к себе еще теснее. Его тело искало ее в темноте, и искало так, словно когда-то, в какой-то другой жизни, они были не отдельными, отделенными друг от друга людьми, а единым существом. Очень счастливым существом.
   Ведь не могло же быть так, что они не были там, в той неведомой жизни, счастливы вместе! Иначе разве чувствовали бы они себя теперь, в минуту полного слияния, так, словно счастье не пришло к ним впервые, а просто вернулось наконец после такой долгой, такой неправильной разделенности?
   – Плечи все тебе исколотил, – шепнул Игнат, когда утихли судороги, сотрясавшие все его огромное тело. – Бедная ты моя, вдавил тебя в эту стенку!..
   Он поцеловал ее плечи – сначала одно, потом другое; губы у него теперь были не огненные, а теплые, как вода в летней реке. Он поцеловал ее еще и в лоб, и в щеки, и снова в губы, потом осторожно опустил на брусчатку и, отвернувшись, стал застегивать брюки, плащ. Эстер тоже застегнула блузку и пальто, поправила юбку.
   – Пойдем? – Она обернулась первой. – Можно на берег. Рассвет красивый над Влтавой.
   – Пойдем на берег.
   Злата уличка оставалась пустынной последние минуты. Скоро ее ночные призраки должны были уступить место дневным ее обитателям. Держась за руки, Игнат и Эстер медленно шли по старым камням.
   Когда они вышли на берег Влтавы, солнце уже опиралось о речную поверхность нижним своим краем. От него бежали по воде разноцветные блестки, и Влтава была от этого похожа на праздничную дорогу, ведущую неведомо куда.
   – Помнишь, мы в барак к тебе приходили? – глядя на сверкающую реку, улыбнулась Эстер. – На Яузу. Тоже весной, помнишь?
   – Помню. Ты тогда сердитая на меня была, глаза у тебя сверкали. А Ксене жаль меня было, у нее слезы стояли в глазах.
   – Я в тебя тогда влюбилась, – засмеялась Эстер. – То есть, наверное, даже раньше я в тебя влюбилась, но только тогда поняла… Ну конечно, раньше! Когда ты сахар колол, и искры у тебя из-под ладоней летели… Или еще раньше? – засомневалась она. – В самый первый день, когда по Петровке гуляли?
   – Может, и еще раньше. – Он едва заметно улыбнулся. Она так любила эту его улыбку! – Раньше, чем мы вообще встретились.
   – Конечно, – кивнула Эстер.
   Они сели на лавочку. Карлов мост виден был отсюда весь. Рыцарь, трепетный юноша, стоял с мечом над мостом, охраняя Влтаву и Прагу.
   – Что ты собираешься делать, Эстер? – спросил Игнат.
   – Что значит «что делать»? – не поняла она. – Что сейчас делаю, то и дальше буду.
   – Что сейчас, дальше не получится.
   Голос его прозвучал как-то странно. Сурово, что ли?
   – Почему? – удивилась Эстер.
   – Потому что скоро здесь война будет.
   – Где – здесь?.. – растерянно переспросила она. – В Праге?
   – В Европе. А в Праге, скорее всего, в первую очередь. Чехия для Германии первый лакомый кусок. Я в Берлине год учился. Когда там живешь, это очень понятно. И все остальное, что скоро в мире будет, тоже понятно… Что с тобой немцы сделают, когда здесь окажутся, об этом ты не думала?
   – Н-нет… – пробормотала Эстер.
   Это была политика, а о политике она думала меньше всего. Особенно сейчас, когда Игнат, весь как есть, всем своим могучим обликом, был еще так ясно запечатлен в ее теле. А в душе ее он и вовсе был всегда… Какая уж тут политика, при чем тут Европа, Германия, война!..
   – Тебе нельзя здесь оставаться, – помолчав, сказал он.
   – Я не вернусь в Москву, – твердо произнесла Эстер. – Не вернусь. – И, подняв на него глаза, объяснила: – У меня здесь совсем не такая жизнь, на какую я надеялась. В ней ничего нет, Игнат, понимаешь? Ни-че-го! Ни работы, ни смысла, ни счастья.
   – Но тогда зачем же ты… – начал было он.
   – Не спрашивай! – Эстер расслышала в своем голосе слезы и поскорее постаралась заглушить их в себе. – Не спрашивай, я не могу этого объяснить. Но я это чувствую – почему из Москвы уехала. И я об этом ни одной секунды не пожалела, даже когда мне совсем плохо здесь было. Свобода – страшная вещь, – усмехнулась она. – Счастья в ней мало, а может, и совсем его в ней нету, платить за нее приходится дорого… Но все равно – не могу я без нее, а почему, сама не знаю. – Она помолчала и тихо сказала: – Я только одно знаю, что ее дороже… Если бы мы с тобой могли быть, я о ней и не вспомнила бы. Была бы с тобой хоть в тюрьме, хоть под расстрелом. Это правда, Игнат.
   – Я знаю, – не глядя на нее, сказал он.
   – Но с тобой мы быть не можем, так что не о чем и говорить! – тряхнула головой Эстер. Сильное, глубокое волнение, только что звучавшее в ее голосе, исчезло. – Потому что Ксеньку ты тоже любишь, хотя и по-другому, чем меня. И потому что, если ты ее оставишь, все равно нам с тобой от этого счастья не будет. Ведь так?
   – Так.
   В его голосе прозвучала такая боль, какой не мог выдержать человек. Но эта боль прозвучала так, что Эстер поняла: он выдержит и это. Она коснулась его руки, взяла ее обеими руками… Он осторожно покачал своей огромной рукою, еле поместившейся под крышей ее маленьких ладоней, как будто это ласковое жилище для его руки было вечным и он устраивался в нем навсегда. Потом еще чуть-чуть подержал свою руку под ее ладонями – и высвободил.
   – Не думай ни о чем, Игнат, – сказала Эстер. – Разреши себе ни о чем тяжелом не думать, хотя бы немножко еще… Ты когда уезжаешь?
   – Сегодня.
   Эстер вздрогнула от этих слов. Конечно, она понимала: вряд ли он приехал в Прагу надолго, да и на сколько бы ни приехал, они не проведут это время вместе. Но когда она услышала «сегодня», сердце у нее ухнуло в пропасть. В ту самую ледяную пропасть, в которой оно и было все это время без него…
   – Сегодня… – чуть слышно повторила она.
   – Да. И я не могу не думать о тяжелом, потому что надо с тобой решить. А легко с тобой не решится.
   – Что со мной надо решить? – не поняла Эстер.
   – Как тебя отсюда увезти, вот что. Не в Москву, не в Москву, – поспешил добавить он, заметив ее протестующий жест. – Но из Европы – увезти.
   – Да куда же меня можно увезти из Европы? – улыбнулась Эстер. – В Америку, что ли?
   – Больше в самом деле некуда, – кивнул Игнат. – Не в Антарктиду же.
   – Не вижу разницы между Америкой и Антарктидой, – засмеялась она. – Обе одинаково нереальны.
   – У меня в Норвегии друг живет… – не обратив внимания на это высказывание, задумчиво сказал Игнат.
   – Когда это ты успел норвежского друга приобрести? – удивилась Эстер. – А как же граница на замке?
   – Она и есть на замке, – усмехнулся он. – Но торговые представительства все же существуют. А друг не норвежский – он в Осло по работе. Отправляет советский лес в Америку.
   – Ты хочешь спрятать меня среди бревен на советском пароходе?
   Все-таки ей было ужасно смешно от его размышлений!
   – Почему на советском? Он с разными пароходными компаниями имеет дело, и с американскими тоже.
   – А виза? – уже не насмешливо, а растерянно спросила Эстер. – С чего мне вдруг дадут визу США?
   – Об этом я и думаю. Поезд вечером, я успею с ним созвониться. Может, он что подскажет.
   – Нет, Игнат, – решительно заявила Эстер. – Пусть даже дадут мне эту визу, пусть даже пустят на этот пароход, приплыву я в Америку – и что? Я уже это проходила. Никто меня там не ждет. Ну что я там буду делать?
   – Ничего ты не понимаешь! – Его голос зазвучал вдруг грозовой нотой. – Год еще, много два, и все это ерундой покажется – кто ждет, кем работать… Штурмом будут пароходы брать, в трюмы проситься! Ты хоть понимаешь, какая здесь мясорубка начнется?! – Голос его гремел уже так, что заглушал шум воды у порогов. – У нас вон тоже только и разговоров: малой кровью, на чужой земле… Дурацкие иллюзии! А я тебе скажу, что будет: всю землю большой кровью зальют, и свою, и чужую. Сначала Гитлер здешние страны по одной сожрет, потом на нас пойдет. А ты здесь одна… Ты должна уехать в Америку сейчас, – твердо сказал он. – Это последняя возможность.
   – А ты? – тихо спросила Эстер.
   – Что – я?
   – Ты что будешь делать? Раз, говоришь, повсюду война начнется?..
   – Ну что в войну делают? – Он улыбнулся; грозовые ноты в голосе исчезли. – Воюют.
   – Игнат, поедем вместе!
   Она почувствовала, что сейчас снова разрыдается в голос. Глупо было просить его ехать с нею – можно подумать, ее собственный отъезд был уже решен! Но она почему-то понимала: так оно и есть – решен. В ту минуту, когда Игнат сказал, что хочет отправить ее в Америку, она поняла, что так он и сделает, чего бы это ему ни стоило. Скальная твердость его взгляда, могучая надежность рук, грозовые ноты в голосе – все в нем не позволяло сомневаться ни в одном его слове.
   – Ну что ты глупости говоришь? – Он притянул ее к себе и погладил по голове. Она не удержалась и всхлипнула, но торопливо вытерла глаза. – Ну куда я поеду? Сама ведь понимаешь…
   Конечно, она понимала, что это невозможно. Невозможно потому, что поехать с нею означает бежать из СССР, а он не может бежать, оставив Ксеньку на произвол судьбы, да еще на страшный произвол, и не может оставить все, из чего состоит его жизнь, и… И когда начнется война, он будет защищать все, что положено защищать мужчине, и это не может быть иначе, несмотря на все, что связывает его с нею, а эта связь есть, и она так же сильна в нем, так же важна для него, как для нее…
   – Я понимаю, – сказала Эстер. – Как скажешь, так и сделаю.
   – Даже не похоже на тебя, – улыбнулся он. И добавил уже без улыбки: – Вряд ли мне сегодня до отъезда удастся тебя увидеть. И из Москвы тебе написать не смогу, иначе все точно сорвется. Ты просто знай: если тебя известят, что надо сделать то-то и то-то – документы подать, еще что-нибудь в этом роде – значит, так и надо сделать. Поняла?
   – Да.
   Над рекою поднялся еле ощутимый ветер, коснулся щек Эстер, горячих от с трудом удержанных слез, коснулся Игнатовых светлых волос, ласково перебрал их невидимыми пальцами. Эстер подняла руку и коснулась их вслед за ветром. Она вдруг вспомнила, как когда-то, на берегу Яузы, вот точно так же смотрела, как ветер перебирает светлые пряди у него на лбу, и вдруг ей захотелось коснуться их рукою… Тогда это было невозможно, а сейчас никто не мог ей помешать. Но и тогда, и сейчас доля невозможности осталась в их отношениях неизменной, хотя причины ее тогда и сейчас были разные.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 [25] 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация