А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Нью-Йорк – Москва – Любовь" (страница 24)

   Глава 9

   Огромные плоты медленно шли вниз по Влтаве. Плотогоны, сплавлявшие корабельный лес, загорелые и полуголые, стояли на своих плотах так же надежно и прекрасно, как стоял над рекою Пражский рыцарь. Гулко шумели близкие пороги, и из-за этого шума не было слышно, что кричат веселые плотогоны. Один из них увидел женскую фигурку на холме и помахал рукою. Фигурка помахала в ответ.
   Эстер показалось, что плотогон улыбнулся ей после этого. Хотя вряд ли можно было на таком расстоянии разглядеть улыбку на его далеком лице. Она перевела взгляд на лицо Пражского рыцаря. Оно тоже было почти неразличимо издалека, но трепетность позы этого стройного юноши в доспехах, с поднятым мечом и щитом у ног сообщалась его лицу, и выражение лица поэтому казалось трепетным тоже.
   Теперь, весною, та волшебная вуаль, которая всегда, будто патина, была накинута на Злату Прагу, казалась не золотистой, а зеленой. От вида этой молодой весенней зелени, растворенной в воздухе, и трепетного рыцаря над Карловым мостом, и сверкающей Влтавы, и веселых плотогонов легче становилось на душе.
   Эстер села на скамейку под древней башней. У нее за спиной в стену башни были вделаны часы. Она вспомнила, как сидела здесь однажды ночью одна, и вдруг перед ее глазами возник в небе сияющий циферблат. Стрелки, светящиеся холодным звездным светом, показывали без трех минут полночь. Но никаких часов, да еще со светящимися звездными стрелками, не могло быть перед нею в небе! Она вздрогнула и оглянулась. Конечно, часы были там, где им и положено, – на башне. Но показывали они именно то время, которое показывали на темном небосводе, – без трех минут полночь…
   Тогда у нее дрожь пробежала по всему телу от ужаса, который иначе как мистическим и назвать было невозможно.
   Но это было семь лет назад, и удивляться ужасу, восторгу или любым другим сильным чувствам ей тогда не приходилось: она была ими полна, они составляли ее внутреннюю сущность, и то, что они проявились внешне, казалось вполне естественным.
   Теперь ничего этого не было. Если бы Эстер увидела такой вот небесный циферблат теперь, то даже и не испугалась бы. Прага полна мистики, на мистике стоит этот город, вот что она подумала бы. Спокойно и холодно подумала бы.
   Репетиция начиналась через час, и надо было поспешить, потому что денег на трамвай к концу месяца, как обычно, не осталось, а путь до театра через весь город был неблизкий. Местом в театре Эстер дорожила и опаздывать, навлекая на себя недовольство завтруппой, не хотела. Все-таки это была труппа Московского Художественного, и пусть настоящих мхатовцев здесь, в Праге, было немного, и пусть МХТ еще в Москве, когда она оставила его ради Мюзик-холла, утратил для нее привлекательность, – все-таки это был настоящий театр, а не ресторан, где она пела и танцевала в те вечера, когда не была занята в театральном репертуаре. Таких вечеров было много – Эстер служила в МХТ артисткой на выход, и даже когда ей надо было появляться на сцене, она еще успевала добежать после своей так называемой роли – да что за роль, обычное «кушать подано»! – до ресторана, переодеться и выйти на невысокий подиум рядом со столиками, в волну привычного хмельного гула…
   Прага была во всем этом ничуть не виновата. Она оказалась добрым городом и с самого начала отнеслась к Эстер с какой-то неунижающей жалостью. Может, про эту жалость к ней Праги Эстер и выдумала, но стипендия, которую она получила сразу по приезде, оказалась вовсе не выдумкой, как она втайне предполагала, когда слушала в Москве рассказы Бржичека о Русской акции чешского правительства. Стипендия действительно была – на нее Эстер сняла свою первую пражскую комнатку под крышей средневекового дома, выходящего фасадом прямо на Староместскую площадь. Тогда она даже учиться пошла, выбрав курс по истории искусств. Учиться Эстер, честно говоря, не хотелось, но без этого не было бы стипендии. И она исправно бегала каждое утро в университет, считая ступеньки, ведущие на улицу из ее комнаты.
   Спустя семь лет о комнате, пусть и под крышей, но в самом центре города не приходилось и мечтать. С тех пор Эстер где только не жила, даже в деревушке Горние Мокропсы. Из Мокропсов она, правда, сбежала довольно быстро, несмотря на относительную дешевизну тамошнего жилья, то есть простой избы. Дело было не в избе и даже не в скудости и трудности деревенской жизни. Просто тогда она еще питала какие-то иллюзии о будущем, и эти иллюзии были связаны с большим городом, с его возможностями. Эстер тогда казалось, что она непременно поступит в музыкальный театр – ну кто же, если не она! – а потом получит большую роль и увидит большой успех…
   Все иллюзии развеялись уже через год, когда выяснилось, что места в любом театре, а особенно в музыкальном, распределены так плотно, что между ними не остается даже самого маленького просвета для постороннего человека. Людей, способных играть на сцене, в Праге было гораздо больше, чем людей, способных купить билет в зрительный зал. А на пятачке музыкального театра конкуренция среди русских и чехов была общая, потому что не имел решающего значения язык… Какие уж тут иллюзии!
   Прежде, в Москве, выступая в номерах герлс, Эстер любила репетиции не меньше, чем даже сами спектакли. Работа была для нее так же важна, как результат, оттого и любовь к репетициям. Теперь же она входила в здание, где обосновалась пражская труппа МХТ, с таким чувством, будто ей предстоит какой-то бессмысленный труд. Да, в общем, так оно и было. Много ли смысла в том, чтобы подать за весь спектакль две-три реплики, которые может подать любая другая актриса и даже наскоро обученная женщина с улицы?
   Весна была совсем неощутима в этом мрачноватом здании. Эстер прошла через сумрачный вестибюль и свернула в коридор, в который выходили двери гримуборных. Гримироваться к репетиции сегодня не надо было – она собиралась лишь оставить в гримуборной пальто. Менять в помещении обувь, по счастью, уже не было необходимости: ранняя пражская весна позволила перейти с сапожек на туфли сразу же, как только сошел снег, и это оказалось очень кстати, потому что сапожки развалились совсем, и в последние снежные дни, прежде чем их обуть, Эстер оборачивала ноги клеенкой.
   Заглядевшись на весеннюю Влтаву, она пришла на репетицию последней; гримуборная, которую она делила с еще пятью актрисами, была почти пуста. Почти – потому что единственную оставшуюся в ней личность Эстер личностью как раз таки не считала.
   – Что-то вы сегодня припозднились, мадемуазель, – протянула, как только она открыла дверь, Леля Семилейская. – Возлюбленный из постели не выпускал?
   Эстер развелась с Бржичеком через год после приезда в Прагу. Вернее, это он попросил ее о разводе, потому что неожиданно собрался жениться.
   – На еврейке, Эстерка, представь себе, на настоящей еврейке из хорошей пражской семьи! – весело сообщил он. – Конечно, она не такая красавица, как ты, но изумительно готовит гусиную шейку, форшмак и цимес. Согласись, это немало для бедного артиста, который со своей сумасшедшей жизнью уже нажил себе язву желудка. Что ж, моя страстная, ты дашь мне развод поскорее? А то Беллочка не верит, что мы с тобой поженились в Москве как будто бы, и очень ревнует.
   Конечно, Эстер развелась с ним сразу. Не хватало еще досаждать его Беллочке и усугублять его язву! Она испытывала такую благодарность к этому кругленькому бескорыстному человеку, что готова была ради его благополучия на любые активные действия.
   Правда, когда они получали в ратуше документы о разводе, Эстер не удержалась и спросила:
   – Вацлав… А скажи, зачем ты это сделал?
   – Что? – не понял Бржичек. – Развелся с тобой?
   – Женился на мне. Зачем тебе это было надо?
   Бржичек расхохотался.
   – Все-таки жалко, что тебя не воспитывали по-еврейски, моя сладкая. А то ты знала бы пословицу: «Еврей еврею жить не даст, но и умереть не позволит». Тебя убили бы в Москве, Эстерка, – с неожиданной серьезностью сказал он. – Я пригляделся к русской жизни – они еще не всех убили, кого хотели, ваши большевики. Сейчас вам кажется, что уже всех, но это не так. Они не скоро остановятся. А таких, как ты, строптивых и красивых, будут убивать обязательно. Им такие мешают.
   – Но чем же я им так уж помешала бы? – удивленно спросила Эстер. – Мелкая актриска, в политику не лезла…
   – Я же говорю, ты строптивая и красивая, – объяснил Бржичек. – Твоя голова поднята слишком высоко. А они не будут разбирать, кто лезет в политику, кто нет, просто пройдут с косой и срубят все головы, которые окажутся слишком высоко. Так что живи в Златой Праге, моя дорогая бывшая женушка, и найди себе настоящего мужа! – уже обычным своим веселым тоном сказал он. – Такого, чтоб носил тебя на руках. И будь ему верна, и нарожай ему детишек, а ночью лежи на его груди, слушай его сердце и будь счастлива. Это сейчас тебе кажется, что то скучно. – Конечно, он заметил ее скептическую улыбку. – Но когда-нибудь ты поймешь, что то очень много для жизни. Для самой настоящей жизни, Эстерка.
   Игнат, идущий через лес, Ксенька у него на руках, ее голова, склоненная ему на грудь, – все это представилось тогда Эстер так ясно, что она чуть не заплакала. Какой муж, какие дети!..
   – Что же вы не переодеваетесь, мадемуазель? – насмешливо спросила Семилейская. – Думаете, вся труппа должна ожидать вашего великого явления на сцену?
   Эстер окинула Лельку презрительным взглядом и ничего не ответила. Умом она знала, что такое зависть, и что в театральной среде зависть представлена во всей ее неприглядности, знала тоже. Но природа этого чувства – именно как природа, изнутри – была ей непонятна.
   Она повесила в шкаф пальто, бросила сумочку на подзеркальник и вышла из гримуборной. Впереди был долгий день – репетиция, спектакль, подиум в ресторане – и эта предстоящая долгота дня не вызывала у нее никаких чувств, кроме уныния, и не содержала в себе никакого смысла.
   Смысл и чувства ушли в тот вечер, когда скрылась в метельной мгле платформа Брестского вокзала. Будто разверзлась в самой сердцевине души пропасть и поглотила все это без следа.

   Заведение «У старого Кароля» было настоящим пражским пивным рестораном – респектабельным, но не настолько, чтобы посетители чувствовали себя скованно, простым, но не до того, чтобы в нем можно было вести себя, будто в каком-нибудь трактире у большой дороги.
   Пивных ресторанов на любой вкус на улочках старой Праги было много: чехи любили пиво, умели варить его и пить. Эстер пела в трех подобных заведениях – на большее просто не хватало сил.
   Ей не пришлось даже заказывать туалеты для своего пивного репертуара. Платьев, привезенных из Москвы, у нее было достаточно, а надевать их, кроме как на ресторанный подиум, все равно было некуда. Правда, эти эффектные туалеты являли собою очевидный контраст с атмосферой пивнушки, даже и не самой дешевой, но оказалось, что посетителям это как раз и нравится.
   Все танцы на сегодня были станцованы, все песни спеты. Ночь шла к рассвету, и, хотя в глубине старинного подвала, где располагался ресторан, никакого рассвета видно не было, Эстер чувствовала его приближение по усталости, которая охватывала ее все сильнее.
   Последняя песенка, которую она собиралась сегодня спеть, называлась «The Man I Love». Эту песню Гершвина она слышала еще в Москве, на граммофонной пластинке, которую кто-то подарил Касьяну Голейзовскому, и тогда же выучила наизусть. Голейзовский говорил, что это музыка Америки, которая будет жить так же долго, как песни Шуберта и вальсы Брамса.
   Теперь эта песня пригодилась так же, как пурпурное платье: и «The Man I Love» с ее неуловимой мелодией, и платье с его сложной игрой тонов пользовались бешеным успехом.
   Посетители уже сидели за столиками с пьяной мешковатостью, лица у них были усталые, взгляды осоловелые, и все это – люди, лица, взгляды – сливалось в глазах Эстер в одно слепое пятно. Она допевала последний куплет и думала только о том, что ноги у нее сегодня гудят больше обычного, и как же она дойдет пешком до дому, но все же это лучше, чем если бы какой-нибудь перебравший пива посетитель начал увиваться вокруг нее и подвез бы ее до дому на такси, зато потом пришлось бы уворачиваться у подъезда от его пьяных поцелуев и захлопывать дверь у него перед носом, а то еще и грозить полицией… Эстер думала все это, машинально выпевала простые слова песни, обводила невидящим взглядом лица редких последних посетителей…
   И увидела Игната. Он сидел за столиком у входа, чуть не касаясь головою низкого подвального свода, и не отрываясь смотрел на нее скальными, широко поставленными на лице легионера глазами.
   Она замолчала, не допев трех последних слов куплета.
   «Все-таки я не настоящая актриса, – мелькнуло у нее в голове. – Настоящая допела бы…»
   Но эта мысль исчезла, не успев даже стать завершенной мыслью. И мысль, и песня – все было неважно по сравнению с его взглядом! Эстер почувствовала, что сейчас потеряет сознание прямо посреди зала.
   Раздались слабые, на последнем предутреннем излете, одобрительные возгласы и нескладные аплодисменты. Она застыла на подиуме, не находя в себе сил даже поклониться. Игнат встал, прошел через весь зал и, остановившись в шаге от нее, негромко сказал:
   – Я тебя жду у служебного выхода.
   Он изменился с тех пор, как Эстер видела его последний раз. Даже не последний раз – тогда она видела его на платформе, сквозь метель, и больше представляла, какой он, чем видела, – а предпоследний, когда он сидел с нею рядом в ее марсельской комнате и целовал ее руку.
   За семь лет, прошедших с того дня, походка его стала тяжелее и как-то увереннее, и шире стали плечи, хотя шире уже, казалось, было некуда, и суровее взгляд… К тому же он был одет не в простую рубаху и мешковатые штаны, как когда-то в Москве, а в костюм из отличного шевиота, и этот костюм сидел на нем так, словно он никогда не был рыбаком в поморской деревне, а родился где-нибудь в Вене и там же, у венского портного, привык одеваться.
   Но все это: костюм, походка, плечи – все это было не главное! Главное же, то, что было его обликом и его сутью, от чего у Эстер темнело в глазах, когда она его видела, – это осталось неизменным.
   Это и не могло измениться.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 [24] 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация