А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Собиратель костей" (страница 13)

   Но что это? Мягкий свет, мягкая музыка, прикосновения мягких рук… Шикарное местечко. Кажется, массажный салон. Габриэль лежит, расслабившись, с полотенцем на чреслах; над ним склоняются две полуобнажённые девушки с миндалевидными глазами и пухлыми губами. Азиатки.
   А перед ним – Двуликая. Мне жаль её. За то время, пока мы путешествуем вместе, пятно у неё лице ещё немного увеличилось в размерах. Теперь уголок рта оттянут к уху, и она не вполне чётко произносит слова. Кроме того, кажется, что она постоянно криво улыбается. Но когда она поворачивается в профиль, я вижу печального ангела, которого мог бы полюбить.
   Неизвестно почему я вдруг вспомнил: «Дверь отпирается словом любви и смерти…» Всего одна фраза из бреда ясновидящей. Однако в ту минуту я почувствовал, что эта дверь действительно существует. Разделяющая навеки или способная соединить. За нею – счастье и страдание… Я боюсь даже прикасаться к ней. Впрочем, контакта и не требуется, а слово может быть брошено случайно. Например, Габриэлем.
   – Войди в меня, стань мною… – шепчет Двуликая.
   Просит.
   Умоляет.
   Я знаю, что похоть тут ни при чем. Она хочет, чтобы он проделал с нею то же самое, что и со мной. Она хочет стать ТРЕТЬЕЙ в противоестественном союзе наших душ.
   Меня продирает озноб, будто под загрубевшей шкурой хозяина есть ещё один слой – тонкая цыплячья кожа. Моя кожа… Я боюсь проникновения Двуликой и слияния с нею. Я боюсь запачкаться её чистотой. Мне не хватало только пережить кошмары изуродованной женщины как свои собственные. «Нет!» – ору я, но лицо Габриэля остаётся безмятежным. Я спрятан слишком глубоко; мой страх – что-то вроде приятной щекотки, лёгкое возбуждение на периферии сознания, заменитель сигары или рюмки коньяку…
   – Почему? – с болью во взгляде спрашивает Двуликая.
   Чёрный Ангел гладит её по щеке.
   – Подожди ещё немного, – говорит он.
* * *
   Вчера я впервые переспал с Двуликой. Габриэль велел мне сделать это. Вернее, деликатно предложил. «Вручаю тебе твою Еву», – сказал он с издевательской торжественностью, держа девушку за руку. Она скромно потупила взор, который я тщетно пытался перехватить.
   И я взял её. Она была покорна и ласкова. Я чувствовал нечто большее, чем непродолжительное слияние тел. Порой я снова слышал её шёпот: «ВОЙДИ В МЕНЯ, СТАНЬ МНОЮ…» Иногда у неё был хрипловатый голос Эрики, иногда – проникновенный баритон Габриэля. И теперь я уже не боялся слияния. Сила освободила меня от одиночества, а её – от кошмаров…
   Среди ночи мне отчего-то приснилась Клара в компании верного рыцаря Ричарда, Заворожённого Смертью. Они сидели на кушетке в её салоне; стрелка часов двигалась в обратном направлении, и ослепшая ясновидящая шептала шершавым голосом Ржавого Короля: «Кости… Мне нравилось откапывать их. Это занятие было сродни поискам сокровищ. Я находила белые твёрдые предметы в чёрной рыхлой земле, ивлекала их и складывала одной мне ведомым способом. Возникали странные для непосвящённого идеограммы. Я очищала кости мягкой кистью убитого мною археолога, и в моих пальцах они начинали блестеть, как самородки…»
   Наутро я обнаружил, что дерево, под которым мы заснули, было старой яблоней. На ней висели огромные увядающие плоды. Никто их так и не сорвал; они остались ненужными и нетронутыми. С нижней ветки свисала дохлая змея.
   Подозреваю, что это была одна из самых невинных шуточек Габриэля. К тому же, как выяснилось, Ева-Двуликая не боялась змей.
   Я разглядывал бывшую монахиню в лучах рассвета. Таким пристальным взглядом всматриваются только в зеркало. Она не стеснялась ни своей наготы, ни своего уродства. Мы уже были одним целым, вернее, двумя третями целого; последующее разделение казалось чем-то вроде недолгой разлуки. И эта её невыразимая улыбка… Словно она заранее знала, что так все и будет…
   Габриэль посмеивался, наблюдая за нами.
   И я понял, в чем заключался урок. Я изменился необратимо и, надеюсь, к худшему. Я преодолел пустыню упадка, украшенную эстетскими безделушками и манекенами людей. Я больше никогда не смогу любить красивых женщин. Я узнал их слишком хорошо и слишком рано – породистых сук из отцовской «псарни». Они продажны, жадны, отвратительны в своей самовлюблённости. Лживые, плохо замаскировавшиеся проститутки, торгующие не только своими телами, но и душами. Впрочем, их души – это лишь довесок, бесплатная дешёвка, вроде кулька с символикой универсального магазина, в который продавец кладёт купленные вами трусики. То, что эти красавицы называют «любовью» на своём птичьем языке, – всего лишь их реальная рыночная стоимость. Для меня они грязнее самых вонючих потаскух. Из их стерильных ротиков несёт гнилью… Они избалованы, отравлены преклонением глупцов, они не способны на бескорыстие. Эти стервы надёжно отгорожены от подлинной любви стеклянной стеной своей приторной слащавости, резиновой сексуальности, фальшивой утончённости, своим кукольным совершенством. Зеркала, назойливо шепчущие «ты красивее всех», навеки ослепили их глаза, умертвили их сердца, скрыли от них само таинство жертвоприношения.
   В отличие от них бедные дурнушки и откровенные уроды излучали ненависть к миру и благодарность к ближнему. Они отдавали себя целиком, беззаветно и не требовали ничего взамен. Чаще всего их ожидало убийственное разочарование, но оно ничего не значило. Невозможная любовь была их короткой жизнью; обман становился их смертью. В этом и заключался смысл жертвы, приносимой ими жестокому божеству, разъединившему людей, и они знали, что наказание все равно неизбежно. Вот ещё один повод для сочувствия: мне нравятся те, кто наперёд знает про плохой конец. Назовите это обречённостью, а я назову это человечностью.
   Благодарность, испытываемая Двуликой за ласку, пронзала меня, накапливалась во мне, настаивалась и превращалась в ответную любовь. В одном из странных измерений я уже любил женщину по имени Эрика. Сейчас я почувствовал, что могу полюбить снова. Не просто могу – я уже любил Еву-Двуликую. Она была реинкарнацией Эрики, я свято верил в это. Я любил её израненную душу, любил прекрасное существо, застигнутое врасплох кошмаром бытия и разделившее этот кошмар со мной. Родимое пятно я считал чем-то вроде стигматов, проступивших на теле той, которая страдала слишком много. Я готов был так же, как Габриэль, целовать багрового «паука», пожиравшего её лицо; она стала для меня тёплым сгустком света, заключённым внутри безобразной капсулы из плоти; этот свет согревал меня, он подарил мне новую жизнь, пробудил меня от спячки; с ним я ненадолго перенёсся в рай. А капсула… Капсула бесследно растворится в желудке Костлявой, и останется один лишь свет…
   Но пока Двуликая жива, я заранее преклонялся перед её великодушием, даже если все окажется ложью, подделкой или самообманом. В тот день, когда любовь преобразит её и она станет красавицей, я безболезненно брошу её. В тот день Габриэль узнает, что я тоже умею блефовать.
* * *
   Нет смысла подробно описывать последующие четыре года наших скитаний. Я понял: приключения тела – это самое примитивное, что может случиться с человеком в его жизни. Касательно же приключений духа упомяну только, что мне неоднократно приходилось пользоваться Силой, и с каждым разом моя способность контролировать её возрастала. Но каким-то таинственным образом росло и влияние Габриэля. Его чёрные крылья обнимали меня в незримом и немом потустороннем просторе, то ли защищая, то ли уводя к последним Вратам.
   Мы посетили множество покинутых и обитаемых городов, выдержали бесчисленное количество схваток с теми безумцами, которые пытались встать на нашем пути; мы видели поклоняющихся западному ветру и встречали поклоняющихся зелёным огням; острые шипы чёрных роз Лиарета оставили шрамы на моем теле; нам приходилось носить разные маски: я был аристократом и шулером, бандитом и монахом-паломником, астрологом Зейды и стюардом «Южного экспресса», бродячим актёром и строителем Башни, а Двуликой довелось побывать в шкуре проститутки, жрицы Януса, отверженной, графини, сестры милосердия, крестьянки и волчицы; с тех пор я лишился двух пальцев на правой руке, аппендикса и трех зубов; Ева-Двуликая окончательно лишилась своего лица. Теперь хозяина сопровождали матёрый слуга и чудовище с багровой коростой, облепившей голову. Но я подозревал (нет, я с первой минуты нашей встречи знал!), что внутри безобразного кокона спрятан и ждёт своего часа некто прекрасный, святой и куда более неуловимый, чем бабочка…
   Четыре года. Сотни снов и видений. Тысячи лиц. Манящие тайны Печатей. Призрачная заря над Новым Вавилоном. Гордый силуэт Башни, таранящей облака. Закрытый город ждал и звал меня. Мой родной город. Скоро, скоро – как только будет восстановлена линия кровного родства – я сумею снять Печать и войти в него.
   Вечный город. Пока живёт человечество, оно будет непрерывно строить и разрушать его. Снова строить с муравьиным упорством и снова разрушать с лёгкостью безумия. Место и эпоха не имеют значения. Все, что мы можем, – строить или разрушать.
   Я понимал, чем был на самом деле отцовский замок. Он был Башней, поднявшей наш род над грязью и прахом, вырвавшей нас из замкнутого круга животного существования. Виртуальные пейзажи были прошлым Башни или её вероятным будущим; свёрнутые ландшафты – альтернативой погубленной природе. Я сам создавал одно время новые уровни. Но чем больше этажей вверх, тем больше этажей вниз. Чем ближе рай, тем ближе ад. В тот момент, когда мой отец услышал ангельское пение, он услышал и вопль Иуды…
   Башня, поднявшаяся до небес. Что может быть прекраснее? Я хочу увидеть, как она рухнет.
   И я увижу это.

   11

   И вот наконец мы добрались до места, указанного Чёрной Вдовой. Нелёгкий путь, но теперь все позади. Мы в долине. Две скалистых гряды, извивающихся рядом, делают её почти недоступной с севера и с юга. В западном узилище бушует водопад, а в восточной горловине Подземные устроили Турникет. Они хотели, чтобы мы заплатили за проход.
   Хозяин расплатился.
   Со всеми.
* * *
   Смазанное воспоминание: он набирает комбинацию. Его пальцы пробегают по кнопкам кодового замка со скоростью и точностью хорошего пианиста.
   Рака бесшумно открывается.
   Мне до боли в сердце, до ломоты в суставах хочется заглянуть в неё, но хозяин вручает мне инструменты – трофеи, захваченные у Подземных. «Копай!» – приказывает он.
   Я рою землю на вершине холма. Раскапываю старую, очень старую могилу. Я делаю это при свете звёзд и луны.
   Габриэль утверждает, что холм удивительно похож своей формой на Голгофу. Склоны черны; на них ничего не растёт. Лишь кое-где у подножия виднеются серые пятна. Кажется, это кости зверей, рассыпавшиеся в прах. Не думаю, что кости Шёпота сохранились лучше, но хозяину видней.
   Копаю долго. Уже погрузился в яму по горло. Чередую взмахи лопатой и удары заступом. Все труднее выбрасывать землю наверх.
   Около часа назад я наткнулся на полусгнившие остатки деревянного креста. Заступ легко раздробил их. Я копаю глубже и глубже. Кто-то сильно постарался, зарывая мертвеца, словно клад. Кто-то не пожалел времени и сил, чтобы спрятать его понадёжнее. Но нет ничего такого, что нельзя было бы найти, имея желание и настойчивость.
   Я уже наткнулся на черепа и чакланские звезды. Последние я тщательно очистил от грязи и протянул хозяину. Габриэль, постоянно торчавший над краем могилы, посмотрел на них и отбросил с презрением.
   Я не вижу его лица, которое остаётся в тени, и это меня пугает. Всякий раз, поднимая глаза, я различаю только грозный силуэт на фоне звёзд. Его плащ кровавого цвета развевается и трепещет, словно ангельские крылья…
   Прохожу слой, в котором находятся фрагменты двух скелетов. После этого углубляюсь ещё на метр. Теперь я полностью в яме, с головой, и до края мне не достать. Земля осыпается. Я очень устал. Бросаю наверх все меньше и реже. Чёрные комья попадают мне на волосы и за воротник. Омерзительное ощущение и невнятная примета. Суеверие, преодолённое Габриэлем. Даже суеверия работают на него.
   Наконец заступ с треском раскалывает берцовую кость. В ту же секунду где-то вдали начинают выть волки. Их целая стая. Луна – сияющий хормейстер. Но я не вижу и луны. Для меня она зашла за край могилы.
   Великая минута: музыка волчьего воя, ледяные уколы звёзд, Чёрный Ангел, заслоняющий большую часть небесных огней. Я прикасаюсь к чему-то, лежащему по ту сторону обыденной жизни.
   «Осторожнее, СЫНОК», – ласково шепчет Габриэль. Впервые он говорит без издёвки. И холод пробегает по моей спине от того, как он произносит слово «СЫНОК». Я чувствую, что это не просто снисходительное обращение… На какое-то мгновение он поворачивается, и на его лицо падает неверный свет луны. Оно становится похожим на… Да. На лицо моего отца. КРОВНОЕ РОДСТВО.
   От этого не откажешься и никуда не денешься. Разум молчит, когда говорит КРОВЬ.
   …Одну за другой я извлекаю из земли кости и передаю ему. Он аккуратно складывает их в открытую раку. Рака наполняется доверху. Я не вижу, но СЛЫШУ, что кости не проваливаются на дно. Я вырыл все, что тут было. Не хватает лишь нескольких фаланг. Примерно двух пальцев. Не важно…
   Габриэль поднимает лицо к небу и смеётся.
   Меня трясёт так, что стучат зубы. Я слепну от ужаса. Мне кажется, что сейчас хозяин начнёт засыпать меня рыхлой землёй и похоронит здесь заживо. Вместо Шёпота. Возможно, поступить так предписывает Ритуал…
   Ломая ногти, я отчаянно пытаюсь выбраться наружу, хотя знаю, что это невозможно. Разрытая могила уже слишком глубока, а сырая земля слишком скользкая. Самостоятельно мне не выкарабкаться…
   Кошмарная смерть. Но разве я не знал заранее, что все кончится этим? Разве я не понимал, что ОН использует нас?
   «Отец, ты ведь не оставишь меня здесь?..» – шепчу я.
   Габриэль бросает мне конец верёвки. Я не сразу хватаюсь за него. Возможно, это последняя шутка и другой конец сейчас упадёт в яму. Никаких следов преступления, хотя плевать ему на следы! Я разделю участь двух чакланов, спрятавших труп Шёпота.
   Я набираюсь мужества и дёргаю за верёвку. Он держит надёжно. Я стремительно вылетаю из ямы и вижу, что Двуликая помогала хозяину. Я испытываю странные, неописуемые чувства. Эти двое… Кем они приходятся мне НА САМОМ ДЕЛЕ?
   И кем тогда был Шёпот? Незаконнорождённым ребёнком моего деда, чудом избежавшим смерти благодаря милосердной повитухе? «Лишним» братом отца, моим таинственным дядей, память о котором начисто выскоблили? Претендентом на престол, фактором нестабильности, заранее устранённым осторожными Лордами? (В этом мире случаются чудеса – корзины с бастардами иногда доплывают до берега. Их находят сорокалетние старухи, не познавшие любви и радости материнства…) Или он был чистокровным чудовищем, продолжавшим «дурную ветвь» рода? Или настоящим монархом, у которого вероломно отняли трон, королём, обречённым на изгнание и гибель в нищете и безвестности? Какая теперь разница, спросите вы?
   Он жил во мне до сих пор (и, кроме него, те, кто составлял ДЕВЕРУ). Я почувствовал, как он зашевелился в другом слое неведомой жизни, разбуженный нами, когда мы потревожили его кости. Тени предков бродили внутри меня; и если могилы молчали, то тени постепенно обретали голоса…
   Не распад, а слияние сквозь время. Старая закваска и бурлящие соки юности.
   Голос крови.
   Невнятный, но яростный зов.
* * *
   Уже близка утренняя заря. Габриэль без промедления инициирует Ритуал Джонаса. Я помню все – до той минуты, когда человек без лица приблизился к нам, взойдя по западному склону холма, и начиная с того момента, когда Габриэль вдруг заявляет, нависнув надо мной:
   – …Поэтому я решил снова отправить тебя куда подальше. Или стереть.
   Он распахивает плащ и достаёт свой Волшебный Фонарь.
   – За что?!! – ору я.
   – Глупейший вопрос, – замечает Габриэль. – Не «за что», а «потому что». Время пришло. Джонас шепнул мне, что уже пора. А ты разве ЕГО не слышал?
* * *
   Помнится, я долго молчал, уставившись на него ненавидящим взглядом (так мне казалось – на самом же деле, по свидетельству Евы-Двуликой, мой взгляд был умоляющим). Джонас был мёртв уже по крайней мере два столетия.
   Я пытался подобрать образ… Ах да – тот муляж, вышагивавший деревянной походкой вверх по склону холма. Вместо лица – чёрная дыра, уводившая в другие измерения… Джонас, бедняга. Что ОНИ с тобой сделали?!
   – Так, задержка в развитии, – констатировал Габриэль. – Придётся преподать тебе ещё один урок. Надеюсь, последний. И не зыркай исподлобья, щенок! Я оказываю тебе бесплатную услугу, занимаясь твоим просвещением. По правде говоря, это чертовски скучно. Однако же недаром лучшие из учителей утверждали, что учить надо, развлекая. Я бы добавил: и развлекаясь. Вот и развлечёмся!
   Он вдруг вскочил на ноги и заорал на всю округу, будто балаганный зазывала, хотя в пределах видимости никого не было:
   – Собирайтесь, преступные призраки; слетайтесь на пир, демоны! Все сюда, проклятые и свободные, инкубы и суккубы, кобели и суки! Призываю вас, Невесты Христовы, сбежавшие от алтаря! Ко мне, могильщики упований! Наедимся всласть! Нажрётесь впрок! Хватит даже на консервы! Главное блюдо – душа, претендующая на невинность. Затем объявляется одноактный хэппенинг под названием Ритуал Джонаса. Интерактивный конкурс для маразматиков! Главные действующие лица и исполнители: Адам – мой большой друг Санчо; Ева – моя нежная подруга Двуликая; Габриэль – ваш покорный слу… тьфу ты! ваш непокорённый хозяин! Остальные – все кто угодно. Тела можете получить в гардеробе. Танцуют все! Повеселимся, бродяги? Оторвёмся напоследок? Тряхнём стариной? Трахнем старину Адама ещё разок? А? Что? Не слышу?!
   До этого он размахивал руками как одержимый, но тут приложил ладонь к уху, будто и впрямь вслушивался в то, что шептали призрачные голоса. Он, этот чудовищный шут, стоял посреди мёртвой долины и заклинал здешних призраков. А те молчали. Только ветер завывал в миллионнолетней тоске и крутил над холмом пыльные смерчи…
   Спустя несколько секунд на лице Габриэля появилась удовлетворённая улыбка.
   – Итак, – он повернулся ко мне, – все готовы? Кто не спрятался, я не виноват. Начинаем!
   С этими словами он направил луч Фонаря на меня.
* * *
   На протяжении какого-то мгновения я испытал то же самое, что выпадает на долю приговорённого к казни. Полный цикл: от омерзительной пустоты внутри, в которую проваливается сердце, и осушающей глотку паники – до ледяной ясности, когда острое шило бесконечного сожаления беспощадно пронизывает все утраченные миры, всех женщин, которых мог бы полюбить, все прекрасные места, где не сумел побывать, все сезоны, закаты, небеса и оттенки лунного света, которыми не успел насладиться, – всю коллекцию мёртвых бабочек воображения, существующую только краткий миг. Ею невозможно любоваться; она рассыпается в прах от первого же взмаха крыльев Того Самого Ворона, орущего: «Никогда!»
   Этот ворон сидел на правом плече Габриэля. Теперь я видел его, будто во лбу открылся магический глаз. Широкополая чёрная шляпа на самом деле была птицей-палачом. Ворон рвал когтями плечо хозяина и по кусочку склёвывал его мозг. Ежедневно, ежесекундно…
   Но его пытка – моя пытка. Этот же ворон терзал и меня.
   Ворон крикнул мне в ухо: «Никогда!..»
* * *
   Мир исчез.
   Потом появился снова.
   Совсем другой мир, иная эпоха. Чёрный Ангел Габриэль опять сменил декорации. Наши тела тоже были реквизитом.
* * *
   Мы слились – трое в одном. Как он и обещал – теснее, чем сиамские близнецы. Трое в одном. Двуполое самодостаточное существо, рождённое под знаком ДЕКАНА и Кровавой луной. После завершения Ритуала Джонаса я узрел нить кровного родства, сшивающую поколения и чуть было не прервавшуюся на мне. Я оказался сломанной иглой, в которую была продета эта нить. Причиняя страдания и боль, я нанизывал на себя дни и ночи, годы и десятилетия, события и воспоминания. Плоть и кости больше не имели значения. Нет ни Шёпота, ни Адама, ни Евы, ни Габриэля – но появился некто другой. Ангел павший и благополучно забытый. Ангел, которому отдали во владение вымирающий мир и которого оставили в покое.
   Дряхлая обитель инвалидов получит то, чего заслуживает. Не будет ни войны, ни очистительного огня, ни нашествия варваров, чтобы влить свежую струю. Никакого обновления. Вино жизни превратилось в уксус.
   Отныне и меня уносило течением Леты.
   Но я не пил из неё.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 [13] 14 15 16

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация