А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Алена и Аспирин" (страница 21)

   – Ты, дрянь такая, еще придумай, что отцу скажешь. Еще жопа от ремня синяя будет, и правильно, не буду тебя защищать, поганку. Пошли!
   И она поволокла Алену в коридор – все так же неторопливо и вместе с тем неудержимо, как и полагается настоящей матери.
   Аспирин снова взглянул на Мишутку – тот сидел на подоконнике с видом совершеннейшей игрушки. Старой. Не очень чистой. Беспомощной. Участковый, глядя в сторону, поднялся из-за стола, отодвинул нетронутую чашку с чаем:
   – Алексей Игоревич, у меня к вам будет разговор…
   – Потом, – сказал Аспирин.
   В прихожей раздраженно взревела Любовь Витальевна.
   – Ах ты…
   – Я не пойду!
   – Пойдешь!
   Звук пощечины.
   Аспирина будто облили кипятком. Он вылетел в прихожую, поскользнулся и чуть не упал. Алена извивалась в руках матери, та попеременно то хлестала дочь по щекам, то пыталась натянуть на нее зимнюю куртку.
   – Ах ты дрянь, распустилась… Как распустилась, сволочь! Ну подожди…
   Аспирин перехватил руку Любовь Витальевны. Резко рванул на себя. Женщина охнула и выпустила Алену.
   – Алексей Игоревич, – предостерегающе сказал участковый.
   Любовь Витальевна сузила глаза:
   – Убери руки. Защитничек. Где ты был, когда я над коляской ревела – одна? Когда я в секонд-хенде вонючие ботинки покупала, чтобы было в чем ребенка в садик вести? Где ты был? В Париже?
   Алена прижалась лопатками к зеркалу. Переводила взгляд с матери на Аспирина и обратно. Щеки ее горели, она едва сдерживала слезы.
   – Не надо эмоций, – сказал участковый. – Все решает закон. По закону вы, Любовь Витальевна, имеете полное право…
   – Я никуда не пойду, – сказала Алена шепотом.
   Любовь Витальевна шагнула вперед, но Аспирин успел раньше и оказался между ними как раз в тот момент, когда рука женщины потянулась к Алениному уху.
   – Это мой дом. Если вы не уйдете, я вызову милицию.
   – Да ну? – Любовь Витальевна с вызовом посмотрела на участкового.
   Аспирин распахнул входную дверь:
   – Уходите.
   Любовь Витальевна уперлась руками в бока:
   – Или что?
   – Или я спущу вас с лестницы, – пообещал Аспирин, мельком взглянув на участкового. Тот хмыкнул:
   – Привычное это дело для вас, я погляжу… Любовь Витальевна, можно вас на минуточку?
   – Я никуда не уйду без нее!
   – Нет, вы уйдете, – тихо сказал Аспирин.
   Она смерила его взглядом, от которого завял бы, наверное, даже самый уверенный в себе кактус. Аспирин не выдержал и потупился.
   – Век бы тебя не видать, – тихо сказала Люба из Первомайска. – Дерьмо ты, а не мужик.
* * *
   – Леша?
   Он сидел за включенным компьютером. Глядел поверх экрана – в окно, где мотались под ветром мокрые деревья, где нависали над крышами тучи. Близилась перемена погоды. Большая перемена.
   – Леша, ты котлеты будешь?
   – Скажи мне честно. Она твоя мать?
   Пауза.
   – Да.
   – Значит, ты мне врала? Все-все врала? Нет у тебя никакого брата?
   Она уселась рядышком, на край кровати.
   – Помнишь, я тебе говорила… Реальность переваривает меня. Я встретила тебя… и соврала, что я твоя дочь. И так получилось, что это правда.
   – Правда, – тускло повторил Аспирин. – Значит, вот она какая, Люба из Первомайска… Поразительно. Потрясающе. И что, ее муж бьет тебя ремнем?
   – Пока нет, – Алена неопределенно пожала плечами. – Пока только грозился.
   – Какой я идиот, – тихо сказал Аспирин. – Значит, ты уедешь в Первомайск… А она подаст на меня в суд – на алименты.
   Алена чуть усмехнулась:
   – Ну, ты можешь не доводить дело до суда…
   – Разумеется, – сказал он чужим голосом. – Только, ты учти, официальные доходы у меня не такие большие…
   – Ты пойдешь со мной? – спросила Алена.
   Он повернул голову:
   – Куда?
* * *
   Они шли по блестящим от дождя улицам. Ветер дышал теплом: наконец-то наступила весна. У Алены за спиной был школьный ранец, из него торчала мягкая медвежья голова. В правой руке – футляр со скрипкой. Левой она вцепилась в руку Аспирина.
   Смеркалось. По тротуару шли люди, у каждого из них могла оказаться в рукаве игра со снотворным, с наркотиком, с чем угодно. На каждой крыше мог прятаться снайпер с ледяными иголками в обойме. Аспирин сперва напряженно оглядывался, а потом перестал: паранойя. Навязчивый бред преследования.
   – Если ты увидишь, что что-то идет не так… или если тебе просто станет страшно – бросай все и уходи, – ровным голосом посоветовала Алена.
   – Тысячи людей играют в переходах на чем угодно, – так же ровно отозвался Аспирин. – Поют и танцуют. И ничего им не делается.
   – Мы не пойдем в переход, – сказала Алена. – Помнишь? Я говорила тебе – я нашла место получше…
   Они спустились в метро и через полчаса вышли из него – в центре. Небо почти совсем потемнело, но от фонарей, подсветки и реклам было светло, как днем.
   – Здесь, – Алена остановилась перед входом в ресторан. Летняя терраса была пуста, внутри, за стеклянной дверью, плавали в рассеянном свете фигуры официантов, острыми айсбергами топорщились салфетки на столах. На втором этаже имелся застекленный балкон, опоясанный широким полукруглым карнизом. На балконе стоял единственный длинный стол, приготовленный, по-видимому, для скорого банкета – полностью накрытый и совершенно безлюдный.
   – Ты хочешь поужинать? – глупо спросил Аспирин.
   – Один вопрос, – Алена смотрела вверх. – Почему ты со мной пошел?
   – То есть?
   – Почему сейчас ты здесь, со мной, а не дома?
   – Потому что я за тебя боюсь, – помолчав, признался Аспирин.
   – А почему? – она с вызовом вскинула подбородок. – Что со мной может случиться?
   Аспирин огляделся. Прохожих было много, но никто из них не смотрел на девочку со скрипкой, никто не узнавал прославленного ди-джея Аспирина.
   – Не знаю, – сказал он устало. – Я не сказал бы, что ты такая… что с тобой ничего не случается. Обычно…
   Она не дослушала. Поправила ранец и двинулась ко входу в ресторан. Аспирин – за ней.
   В гардеробе им помогли снять куртки. Швейцар за вежливостью прятал удивление: Аспирин и Алена представляли собой странную пару. А трио, если считать Мишутку, еще более необычное.
   – Нам наверх, – сказала Алена, и Аспирин послушно двинулся к лестнице.
   – Прошу прощения, наверху сегодня спецобслуживание – банкет…
   Алена шла, не оглядываясь. На шее у нее болталась ставшая привычной подушечка.
   – Простите, это одна минута, – сказал швейцару Аспирин. – Алена! Здесь занято…
   – Я знаю, – она не замедлила шага. – Помоги мне, пожалуйста, открыть окно.
   – Что?!
   – Вот это, – они были уже на балконе. Алена взялась за ручку большого окна в пластиковой раме: за стеклом, совсем близко, светились фонари и текла вечерняя толпа. – А, погоди, оно легко открывается…
   Окно в самом деле открылось – снаружи пахнуло весенним холодом. Алена раскрыла на полу футляр, подхватила скрипку, взяла смычок и прежде чем Аспирин успел ей помешать, скользнула в щель.
   Ранец с Мишуткой застрял на секунду. Алена дернулась. Высвободилась. Уверенно ступила на карниз.
   – Да ты что?
   Она чуть повернула голову:
   – Прощай, Лешка. Теперь я выведу его – или…
   И, не договорив, она приставным шагом двинулась по карнизу. Ранец мешал ей – царапал застежками стекло.
   – Заберите ребенка!
   – Да что же это?!
   – Прекратите немедленно!
   Сразу несколько официантов и метрдотель собрались вокруг Аспирина, говоря одновременно и ничего не решаясь сделать. Балкон застеклен был глухими рамами, окна открывались только на торцах, справа и слева, и Алена, подумал Аспирин, знала об этом заранее.
   Дойдя до центра балкона, Алена остановилась. Снизу на нее уже смотрели, уже показывали пальцами, не зная, что это – хулиганство или рекламный трюк.
   Алена настраивала скрипку. Мишутка, по-прежнему упакованный в ранец, смотрел сквозь стекло на Аспирина, и Аспирин не мог понять выражение пластмассовых глаз.
   – …Вы отец?
   – Я? – спросил он удивленно. – Да… А что?
   Метрдотель выругался длинно и очень нецензурно. Дамы в вечерних платьях, медленным потоком поднимавшиеся снизу, уставились на него с недоумением.
   – Что здесь происходит?
   – Немедленно уберите ребенка! – крикнул мужчина в черном костюме с золотым галстуком. – Вы что! А если она упадет?!
   В этот момент Алена заиграла.
   Все замолчали. Одновременно – все. И те, кто был в тот момент на балконе, и те, кто глядел снизу, с улицы. Мелодия началась с тихого отчетливого звука, заключившего слушателей в моментальный стоп-кадр. Вечерняя улица, девочка на карнизе – живая? Циркачка? Тень? Чугунные фонари справа и слева. Скрипка в руках девочки и улица под ее ногами. И – специально для Аспирина – плюшевая морда медвежонка, уткнувшегося носом в стекло.
   Звук набирал силу. По толпе прошло быстрое движение – люди одновременно отшатнулись. И Аспирин отшатнулся, стоя в нескольких шагах у Алены за спиной, за стеклом, в остром запахе мясных закусок, поднимавшемся от накрытого стола.
   Алена играла и играла. Скрипка ревела в ее руках, как доисторическое чудовище. От этого звука, одновременно завораживающего и жуткого, Аспирин покрылся мурашками от макушки до пяток.
   А девчонка, не дрогнув, вела мелодию – если то, что издавала сейчас скрипка, можно было назвать мелодией, если оно имело хоть какое-то отношение к музыке. У Аспирина заслезились глаза, как от яркого света. Он видел свое отражение в стекле – искаженное, сломанное отражение. Замельтешили тени. Мелькнули иссиня-черные волосы бывшей Любы из Первомайска, откуда-то взялось лицо спившегося композитора Кости, засмеялась в глаза Надюха в матросском костюмчике, молча глянула Ирина, и Аспирину больше всего на свете захотелось, чтобы скрипка замолчала, но она играла, играла, как будто проклятую девчонку вообще ничто не могло остановить!
   Всеобщее оцепенение взорвалось. Метрдотель пытался выбраться на карниз сквозь приоткрытое окно – но он был в четыре раза больше Алены и с таким же успехом мог бы штурмовать ушко цыганской иголки. Снизу орали и швыряли бутылки; одна из них разбилась о чугунный столб фонаря. Запрокинутые лица белели в свете фонарей, чернели распахнутые рты. Алена играла.
   Вокруг Аспирина началось невообразимое.
   Мужчина в черном костюме с золотым галстуком подхватил массивное кресло – от натуги пиджак треснул у него под руками – и, тяжело размахнувшись, ударил в стекло – в Алену. За секунду до удара Аспирин успел навалиться на него и оттолкнуть; ничего в тот момент не соображая, он действовал инстинктивно, как ласточка над океаном. Тяжеленное дубовое кресло пробило стекло и рухнуло вниз. Девчонка не сбилась ни на сотую долю такта; осколком ей оцарапало скулу. Две красные капли набухли и медленно двинулись по бледной щеке, как дождевые капли по стеклу. Алена играла.
   Внизу кричали, кто от злости, кто от боли. Кто-то кого-то уводил сквозь толпу, поддерживая за плечо; Аспирин видел перекошенные злобой лица, и совершенно спокойные, любопытствующие лица, и лица испуганные; за углом взвыла милицейская сирена.
   – Да уберите вы ее! Уберите!
   Мужчина в элегантном светлом пиджаке ринулся на карниз сквозь пробоину, оставленную креслом. Потянулся к Алене, поскользнулся и упал, повиснув на руках. Завизжала женщина, кинулась на помощь, но ни ее крики, ни галдеж толпы внизу не могли заглушить чудовищную мощь Алениной скрипки.
   Мужчина разжал окровавленные пальцы и соскользнул вниз со второго этажа. Алена играла, ни на кого не глядя. Аспирин вспомнил ее слова: «Если ты увидишь, что что-то идет не так… или если тебе просто станет страшно…»
   Из разбитого окна тянуло сырым промозглым холодом.
   Толпа внизу стала плотнее. Потом заволновалась. Потом раздалась в стороны, и по узкому коридору на улицу въехала пожарная машины с выдвижной лестницей.
   Алена играла. Мишутка смотрел на Аспирина. На балконе за разбитым стеклом теперь было почти пусто: вечерние дамы отступили вниз, увлекая за собой кавалеров. Метрдотель, застрявший в щели окна, все еще пытался выбраться. Мужичок лет пятидесяти жевал, присев на дальнем конце стола, кусочек ветчины. Бутылка водки перед ним была пуста уже наполовину.
   Алена играла.
   Скрежетнув, механическая лестница двинулась вверх. На верхнем ее краю Аспирин увидел пожарного в брезентовом костюме – тот глядел на Алену, как если бы она была не ребенком со скрипкой, а пылающим химическим заводом. Аспирин шагнул вперед, еще не зная, что будет делать, но в этот момент Алена завершила первую часть на самой высокой ноте. Последовала крохотная пауза; казалось, пожарный растерялся, но тут Алена глубоко вздохнула – прыгнули плечи – и заново провела смычком по струнам.
   Звук был глубокий, вкрадчивой, от него перехватывало дыхание. Пожарный замер – повис в воздухе – в полуметре от Алены. Теперь Аспирин не видел его глаз – в пластиковом щитке, прикрывавшем лицо пожарного, отразилась неоновая вывеска.
   Алена играла. Метрдотель выбрался, наконец, из окна, сел на покрытый ковролином пол и вдруг заплакал. У Аспирина у самого комок подкатывал к горлу – мелодия, источаемая Алениной скрипкой, подействовала на него, как жестокий романс на сентиментальнейшую из барышень. Он прижал ладони к щекам – и увидел себя летящим над бесконечным, усеянным цветами полем. Низко-низко, вровень с цветами, потом круто вверх, в облака, так что счастливо захватило дух…
   Он пришел в себя от холодного прикосновения стекла. Он стоял за Алениной спиной, расплющив лицо о прозрачную преграду, и смотрел, как пальцы в заусеницах бегают по грифу, как летит белая канифольная пыль, подсвеченная синим светом вывески. Толпа внизу стала больше; кто-то раскачивался, как сомнамбула на приеме у экстрасенса. Кто-то смотрел, не мигая. Пожарный сидел, свесив ноги, на краю выдвижной лестницы и смотрел на Алену, подперев голову кулаком.
   Алена играла, приподнявшись на носки на самом краю карниза. Звуки нежно вибрировали, от этой вибрации тряслись и дребезжали стекла. Аспирин прижался к окну, рискуя выдавить его, желая слушать музыку не только ушами, но и телом, и всей кожей; в этот момент Алена снова сделала коротенькую паузу, и когда заиграла снова, мелодия была совсем другой.
   Толпа заволновалась, затопталась, забурлила – и вдруг бросилась врассыпную. Почти никто не кричал – если не считать двух-трех сдавленных воплей под самым балконом. Аспирину тоже захотелось бежать: наверное, так чувствует себя кошка накануне большого землетрясения. Красная машина выпустила тучу вонючего выхлопа и, завывая от ужаса, умчалась вместе с пожарным на выдвижной лестнице.
   В отдалении затрещали выстрелы. Над улицей рассыпался фейерверк – желтые, зеленые, синие огни. Сколько времени прошло, подумал Аспирин, дыша ртом. Десять минут, час?
   На балконе было пусто. Как ни в чем не бывало, стояли бутылки с дорогим вином, медово отсвечивали пузатые коньяки, лежала на боку рюмка – мужичок, поедатель ветчины, давно оставил поле боя. Сбежал и метрдотель. Опустела улица внизу – битое стекло в щелях булыжной мостовой, чьи-то очки, чья-то потерянная сумка. Алена играла – ни для кого. Мишутка, прижавшись мордой к стеклу, смотрел жестоко и требовательно.
   Аспирин закусил губу, борясь с паникой. Бежать, куда глаза глядят… «Если тебе станет страшно…»
   Он попятился. Отступил еще. Цепляясь за поручни, спустился вниз по лестнице. Не бежать! Только не бежать! Медленно, медленно, медленно…
   За стойкой гардероба никого не было. Без присмотра висели кожаные пальто и цветные весенние шубы, и дешевая детская куртка. Дверь на улицу стояла распахнутой настежь.
   Аспирин понимал, что поддастся музыке рано или поздно. Хватаясь за портьеры, за спинки стульев, за створки дверей, он сражался с паникой не за победу – за предпоследний спокойный шаг. И еще один предпоследний.
   Выбравшись на улицу, он поднял голову. Алена стояла, вытянувшись в струнку, смычок взмывал и опускался. Аспирину померещились огоньки на пульте – взлетают и опадают зеленые столбики частот…
   Он шагнул назад, оступился и упал, измазавшись в грязи. Не поднимаясь, лежа, посмотрел на Алену. И ему показалось, что Алена смотрит – сверху – ему в глаза.
   Мелодия оборвалась.
   Аспирин шарил руками по мокрому булыжнику, пытаясь подняться, осознавая с ужасом: оглох! Оглох!
   И только через несколько секунд он понял, что мелодия все еще звучит. Просто перешла в иное качество. Взлетела, как электрон, на другую орбиту.
   Все изменилось.
   Скрытый смысл музыки, тот, о котором Аспирин всегда только догадывался, теперь стал явным, вышел на поверхность. Быть живым – вот что это значит. Бояться смерти. Радоваться. Жить. Аспирин поднял голову. Ему показалось, что за спиной у Алены стоит многотысячный оркестр, взмывают и опускаются смычки – до самого горизонта.
   Улица больше не была пустой. Из подворотен, из темных углов выходили люди. Без страха и суеты – как будто всем им назначено в этот час свидание, они долго ждали его и наконец пришли. Они стояли молча, плечом к плечу, в тесноте, и только пустой пятачок под ногами Алены, у самого входа в ресторан, оставался пустым, и ближайший фонарь заливал его кругом резкого белого света.
   Аспирин поднялся.
   Мелодия стала жестче, Аспирин читал ее, как текст. Теперь Алена не увещевала и не звала – приказывала явиться сию секунду, выйти из толпы, оказаться в светящемся кругу. Люди стояли кольцом, завороженные. Шагнуть вперед, к Алене, навстречу странному свету никто не решался.
   Алена играла. Скрипка звучала все громче, все резче становился зов. Аспирин, не выдержав, оглянулся: где он? Где тот, для кого все делается? Беглец из рая, творец-неудачник?
   Люди стояли неподвижно. Толпа становилась все плотнее, никто не входил в освещенный круг.
   Скрипка взревела. Рев оборвался коротким металлическим звуком. Рваная струна виноградным усом заплеталась на фоне бледного девчоночьего лица, но Алена, не останавливаясь ни на миг, повела мелодию дальше, повела уже на трех струнах, и Аспирин не знал, какие из них обычные, а какие – его.
   Люди молчали и слушали, но никто не выходил на зов.
   Аспирин вертелся, оглядываясь, расталкивая людей, все ближе подбираясь к карнизу. Она упадет, она упадет…
   Новый звук лопнувшей струны. Рядом кто-то охнул.
   Алена играла теперь на двух. Песня рвалась, в нее вплетались фальшивые ноты. Никто не входил в пустой круг. Алена играла, рваные струны вились вокруг ее руки, мелодия уже не была завораживающей и даже не была мелодией – это был вызов, разъяренный приказ…
   Третья и четвертая порвались почти одновременно. Сделалось тихо-тихо. Девочка на карнизе постояла секунду, как изваяние, и мягко повалилась вперед – будто статуя, сброшенная с пьедестала.
   Аспирин успел.
* * *
   Он дотащил ее до дома на руках. Раздел, обтер зачем-то уксусом, уложил на диван. Мишутка безучастно сидел на полу. Скрипка осталась там, на мостовой.
   У Алены отнялись руки, но она вовсе не казалась убитой или потерянной. Наоборот – она улыбалась.
   – Сделать тебе чаю?
   – Нет, Леша. Ни к чему.
   – К чему, к чему… ты хочешь пить.
   – Нет. Я умираю.
   – Перестань! Ты сама говорила, что не можешь умереть.
   – Теперь могу… Он бы пришел, Лешка. Мне не хватило всего пары минут.
   – Я видел…
   – Я знаю. Я бы его вывела, это точно. Уже открылась дверь… Но он не пришел. Я не смогла.
   – Ты смогла, – Аспирин вливал ей чай почти насильно. – Ты смогла. Ты играла на двух струнах!
   Алена тихо засмеялась:
   – Этот мир такой тоненький… Я проделала в нем окошко. Окошко в оболочке. Рана, если честно. Он стал сопротивляться. Он порвал мне струны. Ваш мир. Ему, наверное, было больно. Я знала, что долго не продержусь.
   Аспирин взялся за телефон – и отложил трубку. Звонить… кому? Любе из Первомайска? Все, случившееся сегодня, казалось ему бредом. Раздвоением реальности.
   – Тебе надо отдохнуть. И все можно начать сначала.
   – Нет, нельзя. Я проиграла. Я честно пыталась, но я проиграла, Лешка, у меня нету больше струн.
   – Что же, – спросил он нерешительно, – теперь ты… будешь просто моей дочкой? Да?
   Она закрыла глаза:
   – Прости, Леша. Мне больше бессмысленно жить. Я уже не буду – никем.
   Он взял ее за плечи.
   – Слушай. Мне плевать. Если ты… да перестань, это истерика! Ты моя дочь, на остальное мне положить с прибором. Твой отчим тебя пальцем не тронет, а твоя сумасшедшая матушка…
   Грянул дверной звонок.
   – Скину с лестницы, – сказал Аспирин сквозь зубы. – И пусть потом жалуется, кому хочет.
   Широким шагом он прошел в прихожую и, не глядя в глазок, распахнул дверь.
   – Добрый вечер, Алексей Игоревич.
   Из коридора дохнуло холодом. Ледяным. Зимним. Аспирин стоял, разинув рот, уставившись в глаза-буравчики – голубые с прозеленью, безмятежные и безжалостные.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 [21] 22

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация