А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Сумеречный Взгляд" (страница 46)

   Глядя сквозь меня на видение невообразимого разрушения, гоблин заговорил. Голос его сочился злобой и прерывался от благоговения:
   – Белое-белое небо – это небо, обесцвеченное десятью тысячами мощных взрывов, одной ослепительной вспышкой от одного края горизонта до другого. Черная молния – это черная энергия смерти, ядерной смерти, обрушившейся с небес, чтобы уничтожить человечество.
   Я поглядел на Райю.
   Она поглядела на меня.
   То, что мы подозревали, – и то, о чем не осмеливались говорить вслух, – оказалось правдой. Угольная компания «Молния» подготавливала редут, где гоблины смогут найти убежище и надежду пережить еще одну войну, уничтожающую мир, вроде той, что они развязали в ту забытую эру.
   Нашего пленника я спросил:
   – Когда начнется война?
   – Может быть… через десять лет…
   – Через десять лет с этого года?
   – …может быть…
   – Может быть? Ты хочешь сказать, в семьдесят третьем?
   – …или через двадцать лет…
   – Двадцать?
   – …или тридцать…
   – Когда, черт тебя возьми? Когда?
   Под человеческими глазами ярко вспыхнули светящиеся глаза гоблина, и в их проблеске была безумная ненависть и еще более безумный голод.
   – Нет точной даты, – сказал он. – Время… нужно время… время, чтобы построить арсеналы… время, чтобы ракеты стали более изощренными… более точными… Разрушительная сила должна быть такой огромной, чтобы, когда вырвется, не осталось никакого человеческого отродья в живых. Ни одно семя не должно избегнуть сожжения в этот раз. Их нужно счистить… смыть с земли и очистить ее от них и от всего, что они построили… очистить от них и от их дерьма…
   Он засмеялся горловым смехом, жидким кудахтаньем неподдельного черного удовольствия, и его радость от предвкушения Армагеддона была так велика, что на миг она пересилила обездвижившую его хватку лекарства. Он изогнулся почти сладострастно, дернулся, выгнул спину так, что пола касались только пятки и затылок, и быстро заговорил на своем древнем языке.
   Меня охватила дрожь – такая неудержимая, что казалось, дрожит каждая клетка моего тела. Зубы у меня скрипнули.
   Гоблин все сильнее втягивался в свое религиозное видение Судного дня, но эффект лекарства не позволял ему целиком поддаться страстям, бушевавшим в нем. Внезапно, точно плотина эмоций внутри него рухнула, гоблин испустил дрожащий вздох: «А-хх-х-х-х-х-х-х-х» – и опорожнил мочевой пузырь. Зловонный поток мочи словно вымыл из организма не только пыл разрушения, но и ослабил действие пентотала.
   У Райи уже был наготове третий шприц успокоительного. На полу рядом с ней лежали две использованные ампулы, две одноразовые иголки и пластиковая упаковка.
   Я удерживал тварь на полу.
   Она вонзила иглу в вену, уже дважды проколотую, и начала нажимать на поршень шприца.
   – Не все сразу! – бросил я, стараясь удержать тошноту от едкой вони мочи.
   – Почему?
   – Мы же не хотим превысить дозу и убить его. У меня еще есть что спросить у него.
   – Я буду вводить понемногу, – сказала она.
   Она ввела нашему пленнику примерно четверть дозы – достаточно для того, чтобы он снова застыл. Она оставила иглу в вене, готовая вбрызнуть в гоблина еще наркотик, как только он начнет проявлять признаки выхода из гипнотического транса.
   Я обратился к пленнику:
   – Очень давно, в эпоху, о которой люди забыли, в эпоху, когда был создан ваш род, была другая война…
   – Война, – тихо сказал он, почтительно, словно о самом святом событии. – Война… Война…
   – В ту войну, – продолжал я, – ваш род строил глубокие убежища вроде этого?
   – Нет. Мы умирали… умирали вместе с людьми, потому что были творением человека и потому заслуживали смерти.
   – Тогда зачем строить убежища сейчас?
   – Потому что… нам не удалось… не удалось… нам не удалось… – Он моргнул и попытался подняться. – Не удалось…
   Я кивнул Райе.
   Она впрыснула чудовищу еще немного наркотика.
   – Почему вам не удалось и что? – спросил я.
   – …не удалось стереть с лица земли расу людей… а потом… после войны… нас осталось слишком мало, чтобы уничтожить всех людей, оставшихся в живых. Но на этот раз… о, на этот раз, когда война закончится, когда пламя погаснет, когда с небес упадет весь остывший пепел, когда кислотный дождь и едкий снег перестанет идти, когда радиация станет слабой…
   – Ну? – поторопил я его.
   – Тогда, – продолжал он голосом, исполненным священного благоговения, словно пророчествующий религиозный фанатик, – из наших убежищ время от времени будут выходить партии охотников… и наверху они будут выслеживать каждого мужчину, каждую женщину, каждого ребенка, оставшихся в живых… и уничтожать всех людей… Наши охотники будут искать и убивать… убивать до тех пор, пока у них не кончатся запасы еды и питья или пока остаточная радиация не убьет их самих. На этот раз нам удастся. Нас выживет достаточное количество для того, чтобы выпускать команду ликвидаторов в течение ста лет, двухсот лет. А когда земля станет совершенно бесплодной и голой, когда от полюса до полюса будет полное молчание и не останется ни малейшей опасности возрождения человеческой жизни, тогда мы уничтожим последнее деяние рук человеческих – самих себя. И тогда все будет черным, очень черным, холодным и безмолвным, и Ничто в своей совершенной чистоте будет царить вовеки.
   Я больше не мог делать вид, что меня вводит в недоумение безжалостная пустота, которую я воспринимал ясновидением, глядя на символ черной молнии. Я и в самом деле понимал все его ужасное значение. В этом знаке я видел жестокий конец жизни человечества, гибель мира, безнадежность, вымирание.
   Я обратился к пленнику:
   – Ты понимаешь, что ты говоришь? Ты мне говоришь, что окончательная ваша цель – это самоуничтожение всего вашего рода.
   – Да. После вашего.
   – Но это же бессмысленно.
   – Это судьба.
   Я возразил:
   – Ненависть, доведенная до такого предела, лишена смысла. Это безумие, хаос.
   – Ваше безумие, – ответил он мне, неожиданно осклабившись. – Вы вложили его в нас, разве не так? Ваш хаос: вы спланировали его.
   Райа ввела еще наркотик.
   Усмешка исчезла с его лица – как на лице человека, так и на морде гоблина, но он продолжал:
   – Вы… ваш род… вы непревзойденные мастера ненависти, знатоки разрушения… императоры хаоса. Мы только такие, какими нас создали вы. У нас нет никакого потенциала, который бы не предвидел ваш род. И на самом деле… у нас нет никакого потенциала, который не одобрил бы ваш род.
   Я заставил себя отстаивать ценность человеческой расы, точно и в самом деле находился во чреве ада и передо мной стоял демон, который держал в своих когтистых лапах будущее человечества и мог бы смилостивиться, если я сумею его убедить:
   – Не все из нас мастера ненависти, как ты назвал нас.
   – Все, – упорствовал он.
   – Некоторые из нас добры.
   – Ни один.
   – Большинство из нас добры.
   – Ложь, – ответил демон с той непоколебимой уверенностью, которая (как гласит Библия) отличает сатану и слуг его и служит инструментом, с помощью которого сомнение укореняется в умах смертных.
   Я сказал:
   – Некоторые из нас любят.
   – Любви не существует, – ответил демон.
   – Ты ошибаешься. Существует.
   – Это иллюзия.
   – Некоторые из нас любят, – настаивал я.
   – Ты лжешь.
   – Заботятся друг о друге.
   – Все это ложь.
   – У нас есть мужество, мы способны к самопожертвованию во имя других. Мы любим мир и ненавидим войну. Мы лечим больных и скорбим по мертвым. Мы не чудовища, черт тебя возьми. Мы воспитываем детей и стремимся дать им лучшую жизнь.
   – Ваш род омерзителен.
   – Нет, мы…
   – Ложь. – Он зашипел, и этот звук выдал нечеловеческую природу под человеческим обликом. – Ложь и самообман.
   Райа сказала:
   – Слим, пожалуйста, это бессмысленно. Ты не сможешь переубедить их. Их – не сможешь. То, что они думают о нас, это не просто их мнение. То, что они о нас думают, закодировано у них в генах. Ты не можешь это изменить. Никто не может это изменить.
   Разумеется, она была права.
   Я вздохнул. Кивнул головой.
   – Мы любим, – упрямо сказал я, хотя и знал, что спорить бесполезно.
   Райа медленно ввела еще пентотала, а я продолжил допрос. Я узнал, что в этой пещере, в которой гоблины надеются пережить Судный день, пять уровней. Каждый уровень лишь наполовину выдается над тем, что находится ниже его. Таким образом, уровни формируют как бы лестницу в центре горы. Как сказал демон, закончено оборудование шестидесяти четырех комнат. Эта цифра ошеломила меня, но не была такой уж невероятной. Они были весьма трудолюбивы – муравейник, не обремененный тягой к индивидуальности – прекрасной, но порой огорчительной чертой рода человеческого. Одно устремление, один метод, одна главенствующая надо всем цель. Никогда не бывает несогласных. Никаких еретиков или отколовшихся групп. Никаких дебатов. Непреклонно, маршем двигались они к своей мечте о вечно безмолвной, бесплодной, погруженной во мрак Земле. Если верить нашему пленнику, они собирались добавить еще не меньше сотни залов к этому убежищу, прежде чем настанет день выпустить ракеты над землей. В течение нескольких месяцев перед началом войны их род ручейками будет стекаться сюда со всей Пенсильвании и из некоторых других восточных штатов.
   – Есть и другие гнезда, подобные Йонтсдауну, – с удовольствием сказал демон, – где втайне строят такие же убежища, как это.
   Испуганный его словами, я попытался надавить на него, чтобы выведать, где находятся эти норы, но наш пленник не знал об их местонахождении.
   Их план заключался в том, чтобы закончить строительство убежищ в то же самое время, когда двигатели ядерного разрушения будут доведены до такого же качественного уровня, что и те, которые были созданы в потерянную эру и погибли в войне. Тогда настанет пора действовать гоблинам, и они нажмут на кнопки катаклизма.
   Слушая это безумие, я обливался холодным липким потом. Я расстегнул «молнию» на куртке, чтобы впустить немного воздуха и остыть, и ощутил едкий запах страха и отчаяния, исходящий из моего тела.
   Припомнив деформированных детенышей гоблинов, запертых в клетке в подвале дома Хэвендалов, я спросил его, насколько часто их потомство рождается дефектным, и оказалось, что мои подозрения были правильными. Гоблины, созданные как бесплодные существа, приобрели способность к размножению в результате мутации, но процесс мутирования продолжался и в последние несколько десятилетий как будто ускорился. В результате этого все большее число гоблинов рождались такими же, как те злосчастные твари в клетке. Переменчивый случай забирал у них обратно дар жизнеспособного воспроизводства. Вообще же численность гоблинов сокращалась уже долгое время. Прирост здорового потомства был слишком мал, чтобы восполнять ряды старших – тех, чья невероятно долгая жизнь все же подходила к концу, и тех, кто погибал при несчастных случаях или принимал смерть от рук таких людей, как я. Поэтому, увидев приближение своего собственного – хоть и постепенного – вымирания, они твердо вознамерились подготовить и начать новую войну до конца столетия. После этого срока их уменьшающееся количество может затруднить патрулирование развалин мира после катастрофы и уничтожение тех немногих людей, которые выживут в руинах.
   Райа приготовила еще одну ампулу пентотала, вопросительно подняв бровь.
   Я помотал головой. Больше выяснять было нечего. Мы и так узнали слишком много.
   Она убрала ампулу. Руки у нее тряслись.
   Отчаяние саваном окутывало меня.
   Бледное лицо Райи было зеркалом моих собственных чувств.
   – Мы любим, – сказал я демону, который начал судорожно дергаться и шлепать по полу, слабо двигаясь. – Мы любим, будь ты проклят, мы любим.
   Затем я вытащил нож и перерезал ему глотку.
   Показалась кровь.
   Я не почувствовал радости при виде крови. Мрачное удовлетворение, может быть, но не радость.
   Поскольку гоблин уже был в человеческом облике, ему не нужно было трансформироваться. Человеческие глаза потускнели, покрываясь изморозью смерти, внутри изменчивой плоти глаза гоблина тоже потускнели, затем потемнели.
   Когда я наконец поднялся, прозвучал сигнал тревоги. Пронзительное несмолкающее завывание эхом ударялось о бетонные стены.
   Как в том кошмаре.
   – Слим!
   – О черт, – сказал я, и сердце у меня забилось с перебоями.
   Нашли ли они мертвого гоблина на нижнем уровне убежища, в его могиле из неверных теней? Или они хватились того, чью глотку я только что перерезал, и, не найдя его, что-то заподозрили?
   Мы поспешили к дверям. Но, подойдя к ним, услышали, как с другой стороны, в коридоре, бегут гоблины, вопя что-то на своем древнем языке.
   Теперь нам было известно, что в убежище шестьдесят четыре комнаты на пяти уровнях. Враги никоим образом не могли установить, как глубоко мы проникли и где мы находимся, поэтому вряд ли они будут обыскивать эту комнату в первую очередь. У нас было несколько минут, чтобы ускользнуть. Немного, но все же несколько драгоценных минут.
   Взвыла сирена. Резкий звук обрушился на нас с Райей, точно мощная морская волна.
   Мы обежали комнату, ища место, где бы спрятаться, не надеясь найти что-нибудь и не находя ничего, пока я не обнаружил одну из решеток, закрывающих вытяжные отверстия в вентиляции, в стене у самого пола. Она была больше квадратного ярда размером и крепилась не болтами, чего я опасался, а простым зажимом. Я потянул зажим, и решетка откинулась наружу на шарнирах. Стенки туннеля сечением в ярд с другой стороны были металлическими, и входящий воздух тек по трубе с тихим глухим шелестом и еще более тихим лязганьем металла.
   Прижавшись губами к уху Райи, чтобы она услышала меня за воем сирены, я сказал:
   – Снимай свой рюкзак и пихай его туда. То же самое с дробовиком. Пока сирена работает, можешь не волноваться, что ты шумишь. Но когда не будет этого прикрытия, придется сидеть очень и очень тихо.
   – Там внутри темно. Мы можем воспользоваться фонариками?
   – Да. Но когда увидишь свет впереди, идущий через другой люк, выключи фонарь. Мы не можем рисковать – наши фонарики не должны быть заметны через решетку в коридорах.
   Она нырнула в трубу первой, извиваясь на животе и толкая перед собой ружье и рюкзак. Она заняла большую часть прохода, поэтому свет от ее фонарика еле-еле пробивался, и мало-помалу она исчезла в темноте.
   Я запихнул свой рюкзак в отверстие, протолкнул его подальше стволом винтовки и вполз сам. Мне с трудом удалось развернуться в этом узком пространстве, чтобы закрыть вентиляционную решетку, дернув достаточно сильно, чтобы зажим с щелчком захлопнулся.
   Завывание сирены проходило сквозь каждую решетку вытяжки вентиляционной системы, резонируя от металлических труб воздухопровода еще более резко, чем от бетона комнаты, из которой мы только что выбрались.
   Клаустрофобия, которую я почувствовал, войдя в шахты девятнадцатого века вместе с Хортоном Блуэттом, мстительно вернулась ко мне. Я был почти наполовину убежден, что застряну здесь и задохнусь. Грудь сжало между бешено колотящимся сердцем и холодным металлическим полом трубы. Я почувствовал, как в глубине горла рождается крик, но я задавил его. Мне хотелось вернуться назад, но я двинулся вперед. Ничего не оставалось делать, как двигаться вперед. Неминуемая смерть была позади нас. И даже если бы вероятность встречи со смертью впереди была ненамного меньше, я все равно должен был двигаться вперед, где у нас был шанс, может быть, всего один, но все-таки шанс – выжить.
   Мы глядели на ад не с той позиции, с какой наслаждаются его зрелищем демоны, – с позиции крысы из стены.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 [46] 47 48 49 50 51 52 53

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация