А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Сумеречный Взгляд" (страница 18)

   …и тут Райа всхлипнула во сне.
   У меня перехватило дух.
   Она металась во сне, реагируя на что-то из своего кошмара, мотала головой, несколько мгновений боролась с простыней, и наконец ее лицо и шея стали доступны моему взгляду, после чего погрузилась в менее тревожный, но все так же беспокойный сон. Ее лицо было таким же прекрасным, каким оно было в моей памяти – без порезов, без рубцов, без кровоподтеков. Но лоб был наморщен, и тревога, часть ее дурного сна, свела рот в гримасу, похожую на оскал. На шее не было никаких отметин. Крови было не видно.
   От облегчения на меня напала слабость, и я рассыпался в благодарностях богу. Моя обычная язвительность по адресу его деяний была временно забыта.
   Обнаженный, смущенный и испуганный, я тихонько вылез из кровати, зашел в ванную, закрыл дверь и зажег свет. Сначала я поглядел на свою руку, которой трогал губы. Кровь на пальцах не пропала. Подняв глаза к зеркалу, я увидел кровь и на подбородке. Кровь блестела на губах, зубы были в крови.
   Я вымыл руки, оттер лицо, прополоскал рот. В аптечке нашлось несколько освежающих таблеток, которые помогли избавиться от медного привкуса во рту. Я решил, что, должно быть, прикусил во сне язык, но, прополоскав рот, не почувствовал жжения. Внимательно осмотрев полость рта, я не сумел отыскать ранки, на которую можно было бы списать полный рот крови.
   Каким-то образом кровь из сновидения материализовалась и, когда я проснулся, перешла вместе со мной из мира кошмаров в реальный мир, в мир живых. Что само по себе было невозможно.
   Я поглядел в это отражение своего Сумеречного Взгляда.
   – Что это значит? – спросил я сам себя.
   Изображение в зеркале не отвечало.
   – Что, черт побери, происходит? – требовательно вопросил я.
   Мой товарищ в зеркале либо ничего не знал, либо держал свои секреты при себе, за плотно сжатыми губами.
   Я вернулся в спальню.
   Райа по-прежнему находилась во власти кошмара. Она лежала, наполовину раскрывшись, на куче смятой ткани. Ее ноги двигались, словно она бежала. Она произнесла: «Пожалуйста, ну пожалуйста» и затем «Ох!», сгребла простыню в кулачки, мгновение мотала головой. Потом наступила более спокойная стадия сна, во время которой она сопротивлялась сновидению лишь приглушенным бормотаньем, время от времени слабо вскрикивая.
   Я лег в постель.
   Врачи, специализирующиеся на проблемах нарушения сна, считают, что наши сновидения длятся неожиданно короткое время. Независимо от того, каким долгим может казаться кошмарный сон, как утверждают исследователи, от его начала до конца проходит самое большее несколько минут, а как правило, от двадцати секунд до одной минуты. Райа Рэйнз, как видно, не читала, что писали по этому поводу специалисты, потому что всю вторую половину ночи она опровергала их выводы. Ее сон то и дело терзали призрачные враги, воображаемые битвы и погони.
   Около получаса я наблюдал за ней в янтарном свете прикроватной лампы. Затем я погасил свет и еще полчаса сидел в темноте, прислушиваясь к ней. Я понял, что для нее сон был таким же плохим отдыхом, как и для меня. Наконец я растянулся на спине. Через матрас ко мне передавалась каждая судорога, каждый спазм страха, которые она ощущала в царстве сновидений.
   Я думал, не была ли она на одном из своих кладбищ.
   Я думал, не было ли это кладбище на холме.
   Я думал, что могло преследовать ее среди надгробий.
   Я думал, не был ли это я сам.

   Глава 12
   Октябрьские воспоминания

   Распахивались двери трейлеров, открывались ящики, и оттуда, словно великолепный заводной механизм, созданный швейцарскими умельцами, которым принесли мировую славу их невероятно сложные башенные часы с двигающимися человеческими фигурами в полный рост, вынималась и заново строилась на ярмарочной площади графства Йонтсдаун наша ярмарка. В семь вечера в воскресенье казалось, будто никогда и не бывало ночи линьки, как будто мы весь сезон стояли на одном месте, а города один за другим приезжали к нам. Балаганщики говорят, что они любят путешествовать, что не проживут на свете, если хотя бы раз в неделю не переедут с места на место, балаганщики разделяют – даже, черт возьми, защищают – философию бродяг, цыган и изгнанников, балаганщики обожают слушать сказки и легенды о тех, кто жил на далеко не всегда спокойных границах государств – но, куда бы балаганщики ни отправлялись, они берут с собой в дорогу свою деревню. Их грузовики, трейлеры, машины, чемоданы и карманы битком набиты милыми, привычными сердцу вещами. Они отдают куда большую дань традициям, чем даже в маленьких городках Канзаса, где люди из поколения в поколение живут, не ведая изменений, тесно сбившись в кучки на приводящих в трепет громадных пустынных равнинах. Балаганщики с нетерпением ожидают ночи линьки, потому что для них это – показатель их свободы, по контрасту с унылым заточением простаков, чей удел – вечно оставаться позади. Но, проведя день в пути, балаганщики становятся раздражительными и неуверенными в себе – ведь, хотя очарование дороги проникнуто цыганским духом, сама дорога создана обществом нормальных людей и ему принадлежит, так что бродяги могут ходить и ездить только там, где общество проложило путь. Балаганщики бессознательно понимают, что способность передвигаться с места на место связана с незащищенностью, поэтому прибытия ярмарки на новое место они ждут с еще большим нетерпением и радостью, чем ночи линьки. Строят ярмарку обычно куда быстрее, чем разбирают ее, и ни одна ночь за всю неделю не сравнится с первой ночью на новом месте, когда сразу на целых шесть дней успокаивается тяга к перемене мест и снова возникает чувство дома. Стоит им установить палатки и прибить гвоздями одну к другой крашеные деревянные перегородки всевозможных аттракционов, воздвигнуть латунные, хромированные, пластиковые, плохо натянутые крепости, чтобы оградиться от любой атаки реальной жизни, – и в их душах наступает мир, более прочный, чем в любое другое время.
   В воскресенье вечером мы с Райей сидели в трейлере, принадлежавшем Ирме и Поли Лорас, куда нас пригласили отведать домашней стряпни. Все присутствующие были в таком прекрасном настроении, что я почти сумел забыть, что наша дорога привела нас не в обычный город, но в город, которым правят гоблины, в гнездо, где плодятся демоны. Поли – низкорослый, но не карлик – был прирожденным мимом. Он потчевал нас чертовски потешными перевоплощениями в кинозвезд и политиков – даже изобразил потрясающе забавный диалог между Джоном Кеннеди и Никитой Хрущевым. Поли был негр, и я диву давался, как меняются черты его словно резинового лица, вызывая в памяти образы почти всех знаменитостей, каких он изображал, независимо от их расы.
   Кроме этого, Поли был маг и волшебник в искусстве жонглирования и работал в аттракционе Тома Кэтшэнка. Для человека его роста – от силы пять футов два дюйма – руки у него были довольно большие, с длинными тонкими пальцами. Его речь перемежалась, точно знаками препинания, потрясающе выразительными жестами, почти такими же выразительными, как слова. Он понравился мне с первого взгляда.
   Райа немного оттаяла, даже добавила в беседу пару шуток. Хотя она и не отбросила до конца свою холодную и отстраненную позу (как-никак это был дом работника), но, совершенно очевидно, вечеринку она никак не портила.
   Позднее, сидя в закутке-столовой за пирогом «Черный лес» и кофе, Ирма сказала:
   – Бедная Глория Нимз.
   – А что? – спросила Райа. – Что случилось?
   Ирма поглядела на меня:
   – Ты ее знаешь, Слим?
   – Э-э… полная дама, – ответил я.
   – Толстая, – поправил Поли, и его руки очертили в воздухе сферу. – Глорию не оскорбляет, когда ее называют толстой. Бедная девочка, ей не нравится быть толстой, но у нее нет ни малейших иллюзий относительно того, какая она. Она не считает, что она Монро, или Хепберн, или что-нибудь в том же роде.
   – Ну а сделать с этим она ничего не в состоянии, так что нет смысла оправдываться, – продолжала Ирма, взглянув на меня. – Больные гланды.
   – На самом деле? – поинтересовался я.
   – Я понимаю, – ответила Ирма, – ты, наверное, решил, что она ест как свинья, а сваливает все на больные гланды, но у Глории это действительно так. Пэг Ситон живет с ней, ну, знаешь, вроде как присматривает за ней, готовит ей еду, бегает за парой грузчиков, если Глории надо подняться, так вот, Пэг утверждает, что бедняжка Глория ест едва ли больше, чем я или ты, и, уж конечно, не так много, чтобы поддерживать семьсот пятьдесят фунтов веса. А уж Пэг знала бы, если бы Глория украдкой перекусывала, потому что Пэг ходит по лавкам, а без Пэг Глория и шага не ступит.
   – А она что, сама не может ходить? – спросил я.
   – Может, конечно, – ответил Поли, – но ей это нелегко, и, кроме того, она до смерти боится упасть. Любой бы боялся, если бы его вес перевалил за пять-шесть сотен фунтов. Если Глория упадет, самой ей уже не подняться.
   – На самом деле, – заметила Ирма, – она почти совсем не способна подниматься. Ну, там с кресла она, конечно, себя и подымет, но другое дело, если она упадет на пол или плюхнется на землю. Когда она упала в последний раз, грузчикам даже всем вместе не удалось ее поднять.
   – Семьсот пятьдесят фунтов – груз не из легких, – сказал Поли, и его руки резко упали вдоль тела, словно под тяжестью внезапно навалившегося груза. – Она слишком основательно набита, чтобы сломать себе что-нибудь, но унижение страшное, даже если она среди нас, своего племени.
   – Ужасно, – подтвердила Ирма, печально качая головой.
   Райа вступила в разговор:
   – В тот раз в конце концов пришлось подогнать грузовик туда, где она упала, и прицепить лебедку. И даже тогда было непросто поднять ее на ноги и удержать.
   – Это может звучать забавно, но ничего забавного в этом не было, – заверила меня Ирма.
   – Я и не думал улыбаться, – ответил я, потрясенный тем, что пришлось пережить бедной толстухе.
   В мысленный список шуток, которые бог откалывает за наш счет, я вписал еще одну строку: рак, землетрясения, наводнения, опухоли мозга, удары молнии… больные гланды.
   – Но все это ни для кого не новость, – заметила Райа, – разве что для Слима, так что почему это ты сказала: «Бедная Глория» и перевела на нее разговор?
   – Она сегодня страшно расстроена, – сказала Ирма.
   – Ее оштрафовали за нарушение – превысила скорость, – сказал Поли.
   – Ну, вряд ли это можно считать трагедией, – заметила Райа.
   – Ее не штраф расстроил, – пояснил Поли.
   – Ее расстроило то, как коп с ней обращался, – сказала Ирма. Обернувшись ко мне, она пояснила: – У Глории «Кадиллак», изготовленный по заказу, специально для нее. Корпус повышенной прочности. Задние сиденья сняли, а переднее отодвинули назад. Ручные тормоза, ручной акселератор. Двери сделали шире, чтобы она могла свободно влезать и вылезать из машины. У нее самый лучший автомобильный радиоприемник, какой есть на свете, даже маленький холодильник под щитком, чтобы возить с собой прохладительные напитки, газовая плитка, туалетные принадлежности и все удобства – все прямо в машине. Она свою тачку просто любит.
   – Судя по твоему рассказу, дорогая штука, – заметил я.
   – Ясное дело, – согласился Поли, – но у Глории дела идут что надо. Прикинь-ка, если хорошая неделя, большое представление, например, на ярмарке в штате Нью-Йорк в конце этого месяца – всего за шесть дней будет куплено семьсот-восемьсот тысяч входных билетов на ярмарку, и из них… скажем, сто пятьдесят тысяч простаков заглянут в Шоквилль.
   Я ошеломленно подсчитал:
   – По два бакса с носа…
   – Триста тысяч за неделю, – продолжила Райа, беря кофейник и наливая себе еще кофе. – Джоэль Так делит выручку – половину себе, и из этих денег он платит изрядную сумму братьям Сомбра за свою концессию и все накладные расходы, а вторую половину делит поровну между остальными одиннадцатью «экспонатами» своего аттракциона.
   – Иными словами, недельная доля Глории составляет более тринадцати тысяч, – закончил Поли. Его выразительные руки пересчитывали невидимые пачки долларовых купюр. – А этого хватит на два «Кадиллака» на заказ. Конечно, не всякая неделя такая денежная. Бывает, она зарабатывает только пару тысяч в неделю, но в среднем примерно у нее выходит по пять тысяч в неделю с середины апреля до середины октября.
   Ирма продолжала:
   – Важно не то, сколько стоит ей этот «Кадиллак». Важно то, какую свободу он ей дает. Ты понимаешь, она способна передвигаться, только когда сидит в своей машине. Она же, в конце концов, балаганщик, а для балаганщика чертовски важно быть свободным, подвижным.
   – Нет, – поправила ее Райа, – важно не то, какую свободу дает ей машина. Важно, что это за история со штрафом за превышение скорости, если ты вообще собираешься добраться до ее сути.
   – Ну, – начала Ирма, – ты понимаешь, Глория сегодня ехала на машине, потому что Пэг с утра взяла их пикап и трейлер. И мили через полторы после границы графства ее остановил полисмен за превышение скорости. Глория двадцать два года за рулем и ни разу не попала в аварию или нарушила правила.
   Поли сделал выразительный жест рукой и продолжил:
   – Она хороший водитель, осторожный водитель, потому что она понимает, какой кошмар будет, если она попадет в аварию на своей машине. Санитары из «Скорой» ее в жизни не смогут вытащить оттуда. Поэтому она водит очень внимательно и скорость не превышает.
   – Так что, когда ее тормознул этот йонтсдаунский коп, – продолжала Ирма, – она решила, что это или ошибка, или какая-нибудь ловушка, чтобы попотрошить приезжих. И когда она видит, что это, судя по всему, ловушка, она говорит копу, что готова уплатить штраф. Но ему этого мало. Он начинает ей хамить, оскорблять ее, требует, чтобы она вылезла из машины. А она боится, что упадет, если вылезет, поэтому он велит ей отправляться в офис шерифа в Йонтсдауне, конвоирует ее, а когда она приезжает, он заставляет ее выйти из машины, ведет ее внутрь, и там они ей устраивают сущий ад – угрожают завести на нее дело за неподчинение офицеру полиции при исполнении и прочую гадость в том же духе.
   Доедая пирог и жестикулируя поэтому вилкой, рассказ продолжил Поли:
   – Они заставляют бедную Глорию мотаться туда-сюда из одного конца здания в другой и не дают ей даже присесть, так что она идет и хватается то за стену, то за кассы, поручни, столы – за что только можно ухватиться, пока идешь, а она утверждает, что было совершенно ясно – они хотели, чтобы она упала, потому что они знали, чего ей будет стоить подняться на ноги. Они там все оборжались над ней. Даже в уборную ей не дали сходить – сказали, что она унитаз раздавит. Сам понимаешь, сердце у нее тоже не больно крепкое, она говорит, сердце так сильно билось, что она аж тряслась. Они довели бедную Глорию до слез, пока позволили ей позвонить по телефону, а ты мне поверь, что она не из тех, кто жалеет себя или чуть что – сразу в слезы.
   – Потом, – продолжала Ирма, – она позвонила в контору ярмарки, позвали Студня к телефону, он сорвался в город и освободил ее – после того, как она три часа провела в здании муниципалитета.
   Райа заметила:
   – Я всегда считала Студня хорошим толкачом. Как он мог допустить, чтобы такое случилось?
   Я поведал им кое-что о нашем визите в Йонтсдаун в пятницу.
   – Студень сделал свое дело как надо. Все из кормушки поели. Та женщина из совета графства – Мэри Ваналетто, она у них вроде казначея – собирает все взятки. Студень передал ей бабки и контрамарки для всех членов совета, для шерифа и его людей.
   – Так, может, она прикарманила все, а остальным сказала, что мы не собираемся платить в этом году, – предположила Райа, – и теперь у нас неприятности с управлением шерифа.
   – Не думаю, – ответил я. – Мне кажется… они по какой-то причине лезут в драку…
   – Почему? – спросила Райа.
   – Ну, не знаю… просто у меня возникло такое ощущение в пятницу, – уклончиво ответил я.
   Ирма кивнула.
   Поли сказал:
   – Студень уже предупреждает всех. Мы должны очень хорошо, просто образцово вести себя на этой неделе, потому что ему кажется, что они будут искать малейшего предлога, чтобы причинить нам неприятности, прикрыть ярмарку и принудить нас к дополнительным подношениям.
   Я знал, что наши деньги их не интересовали: они охотились за нашей кровью и болью. Но я не мог рассказать Ирме, Поли и Райе о гоблинах. Даже балаганщики, самые терпимые люди на свете, сочтут мои россказни не просто эксцентричными, но безумными. И хотя балаганщики почитают эксцентричность, к психопатам, склонным к убийству, они питают не больше любви, чем правильные. Я позволил себе лишь невинные предположения о возможных замыслах официальных лиц Йонтсдауна, оставив мрачную правду при себе.
   И все же я знал, что издевательство над Глорией Нимз было лишь первым выстрелом в этой войне. Впереди нас ждало еще худшее. Хуже, чем полицейские, закрывающие ярмарку. Хуже, чем что-либо, что могли вообразить себе мои новые друзья. С этого момента я уже не мог выбросить гоблинов из головы, и остаток вечера был далеко не таким веселым, как его начало. Я улыбался, смеялся, по-прежнему принимал участие в разговорах, но человеку, стоящему посреди змеиного рва, не слишком легко сохранять присутствие духа.

   Мы ушли от Лорасов в одиннадцать с чем-то вечера. Райа спросила:
   – Спать хочешь?
   – Нет.
   – Я тоже.
   – Хочешь прогуляться? – спросил я.
   – Нет. Хочу заняться кое-чем другим.
   – А-а, – подхватил я. – Я тоже не прочь этим заняться.
   – Не этим, – возразила она, мягко засмеявшись.
   – Э-э…
   – Не сейчас.
   – Это звучит заманчивее.
   Она повела меня в аллею.
   Еще днем серо-стальные облака начали заволакивать небо. К ночи они не рассеялись. Луна и звезды остались по ту сторону этой завесы. Ярмарка была замком из теней: колонны и плиты из тьмы, покатые крыши черноты, занавеси из полумрака, подвешенные на кронштейнах из тени, над дверными проходами цвета чернил. Тончайшие оттенки ночи ложились один на другой – слоновой кости, угольно-черного, терновой ягоды, сажи, серо-черного, анилиново-черного, японского шелка, чистого угля, воронова крыла, траурного цвета. Темные двери на еще более темном фоне стен.
   Мы шли по проезду, пока Райа не остановилась возле чертова колеса. На фоне чуть более светлого безлунного неба оно выглядело набором соединенных вместе черных форм правильных очертаний.
   Я ощущал недобрые вибрации, исходящие от огромного колеса. Так же, как и ночью в среду на предыдущей ярмарке, я не получил никаких отчетливых образов, никакого представления о той необычайной трагедии, которая произойдет здесь. Тем не менее, как и в предыдущий раз, я остро ощутил, что в этой махине таится гибель – так же, как в электрической батарее – электричество.
   К моему удивлению, Райа открыла калитку в металлической изгороди и прошла к чертову колесу. Обернувшись ко мне, она бросила:
   – Пошли.
   – Куда?
   – Наверх.
   – Туда?
   – Да.
   – Каким образом?
   – Говорят, мы произошли от обезьян.
   – Я – нет.
   – Мы все от них произошли.
   – А я произошел от… сурков.
   – Тебе понравится.
   – Слишком опасно.
   – Проще некуда, – заявила она, вцепившись в колесо и собираясь лезть наверх.
   Я глядел на нее – на большого ребенка во взрослом спортзале вместо джунглей, – и на сердце у меня было невесело.
   Я вспомнил образ Райи, залитой кровью. Я был уверен, что смерть не угрожает ей здесь и сейчас. Ночь была спокойной – однако же недостаточно спокойной, чтобы мое бешеное сердцебиение улеглось.
   – Вернись, – сказал я ей. – Не надо.
   Она остановилась на высоте пятнадцати футов от земли и поглядела вниз на меня. Ее лицо было темным пятном.
   – Давай лезь.
   – С ума сошла.
   – Тебе понравится.
   – Но…
   – Слим, пожалуйста.
   – О господи.
   – Не разочаровывай меня, – сказала она, отвернулась и продолжила карабкаться наверх.
   Чутье ясновидца не давало мне предупреждений о том, что в эту ночь чертово колесо представляет для нас опасность. Угроза, которую нес этот громадный механизм, по-прежнему лежала в одном из ближайших дней, а пока что это была всего лишь груда дерева, стали и сотен потушенных лампочек.
   Я неохотно полез наверх, обнаруживая, что в этом переплетении множества стоек и балок находится гораздо больше, чем я ожидал, мест, куда можно поставить ногу или за что ухватиться рукой. Колесо стояло на стопоре и было неподвижно – разве что двухместные кабинки иной раз слабо покачивались под порывом ветра или когда наше движение передавалось по каркасу на гнезда толстых стальных сетей, на которых были подвешены кабинки. Хоть я и заявил, что происхожу от сурков, тем не менее я быстро доказал, что предками моими были все же обезьяны.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 [18] 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация