А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Ленечка-Леонардо" (страница 1)

   Кир Булычев
   Ленечка-Леонардо

   – Ты чего так поздно? Опять у Щеглов была? – Всем своим видом Ложкин изображал покинутого, неухоженного мужа.
   – Что ж поделаешь, – вздохнула его жена, спеша на кухню поставить чайник. – Надо помочь. Больше у них родственников нету. А сегодня – профсоюзное собрание. Боря – член месткома, а Клара – в кассе взаимопомощи. Кому с Ленечкой сидеть?
   – И всё, конечно, тебе. В конце концов, родили ребенка, должны были осознавать ответственность.
   – Ты чего пирожки не ел? Я тебе на буфете оставила.
   – Не хотелось.
   Жена Ложкина быстро собирала на стол, разговаривала оживленно, чувствовала вину перед мужем, которого бросила ради чужого ребенка.
   – А Ленечка такой веселенький. Такой милый, улыбается… Садись за стол, все готово. Сегодня увидел меня и лепечет: «Баба, баба!»
   – Сколько ему?
   – Третий месяц пошел.
   – Преувеличиваешь. В три месяца они еще не разговаривают.
   – Я и сама удивилась. Говорю Кларе: «Слышишь?» – а Клара не слышала.
   – Ну вот, не слышала…
   – Возьми пирожок, ты любишь с капустой. А он вообще мальчик очень продвинутый. Мать сегодня в спешке кофту наизнанку надела, а он мне подмигнул – разве не смешно, тетя Даша?
   – Воображение, – сказал Ложкин. – Пустое женское воображение.
   – Не веришь? Пойди погляди. Всего два квартала до этого чуда природы.
   – И пойду, – согласился Ложкин. – Завтра же пойду. Чтобы изгнать дурь из твоей головы.
   В четверг Ложкин, сдержав слово, пошел к Щеглам. Щеглы, дальние родственники по материнской линии, как раз собирались в кино.
   – Мы уж решили, что вы обманете, – с укором сказала Клара. Она умела и любила принимать одолжения.
   – Сегодня Николай Иванович с Ленечкой посидит, – сообщила баба Даша. – Мне по дому дел много.
   – Не с Ленечкой, а с Леонардо, – поправил Борис Щегол, завязывая галстук. – А у вас, Николай Иванович, есть опыт общения с грудными детьми?
   – Троим высшее образование дал, – произнес Ложкин. – Разлетелись мои птенцы.
   – Высшее образование – не аргумент, – сказал Щегол. – Клара, помоги узел завязать. Высшее образование дает государство. Грудной ребенок – иная проблема. Почитайте книгу «Ваш ребенок», вон на полке стоит. Вы, наверное, ничего не слыхали о научном обращении с детьми.
   Ложкин не слушал. Он смотрел на ребенка, лежавшего в кроватке. Ребенок осмысленно разглядывал погремушку, крутил в руках, думал.
   – Агу, – проговорил Ложкин, – агусеньки.
   – Агу, – откликнулся ребенок, как бы отвечая на приветствие.
   – Боря, осталось десять минут, – напомнила Клара. – Где сахарная водичка, найдете? Пеленки в комоде на верхней полке.
   Николай Иванович остался с ребенком один на один.
   Он постоял у постельки, любуясь мальчиком, потом, неожиданно для самого себя, произнес:
   – Тебе почитать чего-нибудь?
   – Да, – сказал младенец.
   – А что почитать-то?
   – Селебляные коньки, – ответил Ленечка. – Баба читала.
   Язык еще не полностью повиновался мальчику.
   Ленечка-Леонардо протянул ручонку к шкафу, показывая, где стоит книжка.
   – Может, про репку почитаем? – спросил Ложкин, но ребенок отрицательно подвигал головкой и отложил погремушку в сторону.
   Ложкин читал книжку более часа, утомился, сам выпил всю сахарную водичку, а ребенок ни разу не намочил пеленок, не ныл, не спал, увлеченно слушал, лишь иногда прерывал чтение конкретными вопросами: «А что такое коньки? А что такое Амстелдам? А что такое опухоль головного мозга?»
   Ложкин как мог удовлетворял любопытство младенца, все более попадая под очарование его открытой яркой личности.
   К тому времени, когда родители вернулись из кино, дед с мальчиком подружились, на прощание Леонардик махал деду ручкой и лепетал:
   – Сколей плиходи, завтла плиходи, деда.
   Родители не прислушивались к щебетанию крошки. С этого дня Ложкин старался почаще подменять жену. Фактически превратился в сиделку у мальчика. Щеглы не возражали. Они были молодыми активными людьми, любили кататься на коньках и лыжах, ходить в туристские походы, посещать кино и общаться с друзьями.
   Месяца через два Ленечка научился садиться в постельке, язык его слушался, запас слов значительно вырос. Ленечка не раз выражал деду сожаление, что неокрепшие ножки не позволяют ему выйти на улицу и побывать в интересующих его местах.
   Порой Ложкин вывозил Ленечку в коляске, тот жадно крутил головкой по сторонам и непрестанно задавал вопросы: почему идет снег, что делает собачка у столба, почему у женщин усы не растут, и так далее. Ложкин как мог удовлетворял его любопытство. Дома они вновь принимались за чтение или Ложкин рассказывал младенцу о своей долгой жизни, об интересных людях, с которыми встречался, о редких местах и необычных профессиях. Как-то Ленечка сказал деду:
   – Попроси маму Клару, пусть разрешит мне учиться читать. Ведь шестой месяц уже пошел. Я полагаю, что в моем возрасте Лев Толстой не только читал, но и начал замышлять сюжет «Вой ны и мира».
   – Сомневаюсь, – ответил Ложкин, имея в виду и Льва Толстого, и маму Клару. – Но попробую.
   Он прошел на кухню, где Клара, только что вернувшись из гостей, готовила на утро сырники.
   – Клара, – начал он, – что будем с Ленечкой делать?
   – А что? Плохо себя чувствует? Лобик горячий?
   Клара была неплохой матерью. Сына она любила, переживала за него, сама укачивала перед сном, что, правда, ребенку не нравилось, потому что отвлекало от серьезных мыслей.
   – Лобик у него хороший. Только мы с ним думали, не пора ли научиться читать. В его возрасте Лев Толстой, возможно, уже и писал.
   – Что старый, что малый, – усмехнулась Клара. – Шли бы вы домой, дядя Коля. Завтра не придете? А то я должна на службе задержаться. Да, и зайдите с утра на питательный пункт, за молоком и кефиром.
   Ребенка Клара не кормила, да Ленечка и не настаивал на этом. Ему было бы неловко кормиться таким первобытным способом.
   Как-то Ленечку отнесли к врачу, сдать анализы и проверить здоровье. Все оказалось в порядке, Ленечка, по совету Ложкина, держал язык за зубами, но заинтересовался медициной – на него произвели впечатление обстановка в больнице и медицинская аппаратура.
   – Знаешь, дедушка, – сообщил он Ложкину по возвращении, – мне захотелось стать врачом. Это благородная профессия. Я понимаю, что придется упорно учиться, но я к этому готов.
   В последующие недели Ленечка все-таки научился читать, и Ложкин подарил ему электрический фонарик, чтобы читать под одеялом, когда родители уснут.
   Возникает естественный вопрос: а как же родители? Неужели они были так слепы и проглядели то, что было очевидно приходящему старику, который повторял своей жене: «Я углядываю знак судьбы в том, что ребенка назвали Леонардо Борисовичем. Полтысячи лет Земля ждала своего следующего универсального гения. И вот дождалась». Нет, родители оставались в слепом убеждении, что произвели на свет обычного ребенка.
   За примерами недалеко ходить. В день Ленечкина девятимесячного юбилея Борис Щегол пришел к нему в комнату с новой погремушкой. Ленечка в это время сидел в кроватке и слушал, как Ложкин читает ему вслух «Опыты» Монтеня.
   – Гляди, какая игрушечка, – показал Борис. Он, как всегда, спешил и поэтому собирался тут же покинуть сына, но Леонардик сказал вслух:
   – Любопытно, что эта игрушка напоминает мне пространственную модель Солнечной системы.
   Борис возмутился:
   – Дядя Коля, что за чепуху вы ребенку читаете? Как будто нет хороших детских книг. Про курочку и яичко, например, я сам покупал. Куда вы ее задевали?
   Ложкин не ответил, потому что Ленечка из книжки про курочку делал бумажных голубей, чтобы выяснить принципы планирующего полета.
   Борис Щегол отобрал «Опыты» Монтеня и унес книжку из комнаты.
   Еще через несколько дней произошла сцена с участием Клары Щегол. Она принесла Ленечке тарелочку с протертым супом, и, для того чтобы поставить ее, ей пришлось смахнуть со столика несколько свежих медицинских журналов и словарей.
   – Вы о чем здесь бормочете? – спросила она миролюбиво у Ложкина.
   – Шведским языком занимаемся, – откровенно ответил Николай Иванович.
   – Ну ладно, бормочите, – разрешила Клара.
   Ленечка положил ручку на ладонь старику: не обращай, мол, внимания.
   Тут же они услышали, как в соседней комнате Клара рассказывает приятельнице:
   – Мой-то кроха, сейчас захожу в комнату, а он бормочет на птичьем языке.
   – Он у тебя уже разговаривает?
   – Скоро начнет. Он развитой. И что удивительно, к нам один старичок ходит, по хозяйству помогает, так он этот птичий язык понимает.
   – Старики часто впадают в детство, – произнесла подруга.
   Леонардик вздохнул и прошептал Ложкину:
   – Не обижайся. В сущности, мои родители добрые, милые люди. Но как я порой от них устаю!
   В комнату вошла Клара с приятельницей. Приятельница принялась ахать и повторять, какой крохотулечка и тютютенька этот ребенок, и умоляла:
   – Скажи: ма-ма.
   – Мам-ма, – послушно ответил Ленечка.
   – Прелестный младенец. И как на тебя похож!
   Тут младенцу надоело, и он обернулся к Ложкину:
   – Продолжим наши занятия?
   Женщины этих слов не слышали. Они уже говорили о своем.
   Когда Ленечка научился ходить, они с Ложкиным устроили тайник под половицей, куда старик складывал новые книги. Леонардик как раз принялся за свою первую статью о причинах детского диатеза. Чтобы не смущать родителей, он продиктовал Ложкину, и тот послал статью в химический журнал.
   Где-то к полутора годам Леня, неожиданно для Ложкина, начал охладевать к естественным наукам и принялся поглощать литературу на морально-этические темы. Его детское воображение поразил Фрейд.
   – Что с тобой творится? – допытывался Ложкин. – Ты забываешь о своем предназначении – стать новым Леонардо и обогатить человечество великими открытиями. Ты забыл, что ты – гомо футурис, человек будущего?
   – Допускаю такую возможность, – печально согласился ребенок. – Но должен сказать, что я стою перед неразрешимой дилеммой. Помимо долга перед человечеством у меня долг перед родителями. Я не хочу пугать их тем, что я – моральный урод. Их инстинкт самосохранения протестует против моей исключительности. Они хотят, чтобы все было как положено или немного лучше. Они хотели бы гордиться мною, но только в тех рамках, в которых это понятно их друзьям. И я, жалея их, вынужден таиться. С каждым днем все более.
   – Поговорим с ними в открытую. Еще раз.
   – Ничего не выйдет.
   Когда на следующий день Ложкин пришел к Щеглам, держа под мышкой с трудом добытый томик Спинозы, он увидел, что мальчик сидит за столом рядом с отцом и учится читать по складам.
   – Ма-ма, Ма-ша, ка-ша… – покорно повторял он.
   – Какие успехи! – торжествовал Борис. – В два года начинает читать! Мне никто на работе не поверит!
   И тут Ложкин не выдержал.
   – Это не так! – воскликнул он. – Ваш ребенок тратит половину своей творческой энергии на то, чтобы показаться вам таким, каким вы хотели бы его увидеть. Он постепенно превращается из универсального гения в гения лицемерия.
   – Дедушка, не надо! – в голосе Ленечки булькали слезы.
   – Чтобы угодить вам, он забросил научную работу.
   – Издеваешься, дядя Коля? – спросил Щегол.
   – Неужели вы не замечаете, что дома лежат книги, в которых вы, Боря, не понимаете ни слова? Я напишу в Академию наук!
   – Ах напишешь? – Борис поднялся со стула. – Писать вы все умеете. А как позаботиться о ребенке – вас не дозовешься. Так вот, обойдемся мы без советчиков. Не дам тебе калечить ребенка!
   – Он вундеркинд!
   Ложкин схватился за сердце, и тогда Борис понял, что наговорил лишнего, и сказал:
   – И вообще, не вмешивайтесь в нашу семейную жизнь. Леонардик – обыкновенный ребенок, и я этим горжусь.
   – Не вмешивайся, деда, – попросил Ленечка. – Ничего хорошего из этого не выйдет. Мы бессильны преодолеть инерцию родительских стереотипов.
   – Но ведь вас тоже ждет слава, – прибегнул к последнему аргументу Ложкин. – Как родителей гения. Ну представьте, что вы родили чемпиона мира по фигурному катанию…
   – Это другое дело, – ответил Борис. – Это всем ясно. Это бывает.
   И тогда Ложкин догадался, что Щегол давно обо всем подозревает, но отметает подозрения.
   – Мы сегодня выучили пять букв алфавита, – вмешался в беседу Ленечка. – И у папы хорошее настроение. С точки зрения морали, мне это важнее, чем все возможные открытия в области прикладной химии или свободного полета.
   – Боря, неужели вы не слышите, как он говорит? – спросил Ложкин. – Ну откуда младенцу знать о прикладной химии?
   – От вас набрался, – отрезал Боря. – И забудет.
   – Забуду, папочка, – пообещал Леонардик.
   С тех пор прошло три года.
   Скоро Леонардик пойдет в школу. Он научился сносно читать и пишет почти без ошибок. Ложкин к Щеглам не ходит. Один раз он встретил Ленечку на улице, ринулся было к нему, но мальчик остановил его движением руки.
   – Не надо, дедушка, – сказал он. – Подождем до института.
   – Ты в это веришь?
   Ленечка пожал плечами.
   Сзади, в десяти шагах, шла Клара, катила коляску, в которой лежала девочка месяцев трех от роду и тихо напевала: «Под крылом самолета…» Клара остановилась, улыбнулась, с умилением глядя на своего второго ребенка, вынула из-под подушечки соску и дала ее девочке.
Чтение онлайн





Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация