А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Соло на ундервуде. Соло на IBM" (страница 1)

   Сергей Довлатов
   Соло на ундервуде. Соло на IBM

   © С. Довлатов (наследники), 1980, 2013
   © В. Пожидаев, оформление серии, 2012
   © ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус"», 2013
   Издательство АЗБУКА®

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

   © Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

   Соло на ундервуде

   Вышла как-то мать на улицу. Льет дождь. Зонтик остался дома. Бредет она по лужам. Вдруг навстречу ей алкаш, тоже без зонтика. Кричит:
   – Мамаша! Мамаша! Чего это они все под зонтиками, как дикари?!

   Соседский мальчик ездил летом отдыхать на Украину. Вернулся. Мы его спросили:
   – Выучил украинский язык?
   – Выучил.
   – Скажи что-нибудь по-украински.
   – Например, мерси.

   Соседский мальчик:
   «Из овощей я больше всего люблю пельмени…»

   Выносил я как-то мусорный бак. Замерз. Опрокинул его метра за три до помойки. Минут через пятнадцать к нам явился дворник. Устроил скандал. Выяснилось, что он по мусору легко устанавливает жильца и номер квартиры.
   В любой работе есть место творчеству.

   – Напечатали рассказ?
   – Напечатали.
   – Деньги получил?
   – Получил.
   – Хорошие?
   – Хорошие. Но мало.

   Гимн и позывные КГБ:
   «Родина слышит, родина знает…»

   Когда мой брат решил жениться, его отец сказал невесте:
   – Кира! Хочешь, чтобы я тебя любил и уважал? В дом меня не приглашай. И сама ко мне в гости не приходи.

   Отец моего двоюродного брата говорил:
   – За Борю я относительно спокоен, лишь когда его держат в тюрьме!

   Брат спросил меня:
   – Ты пишешь роман?
   – Пишу, – ответил я.
   – И я пишу, – сказал мой брат, – махнем не глядя?

   Проснулись мы с братом у его знакомой. Накануне очень много выпили. Состояние ужасающее.
   Вижу, мой брат поднялся, умылся. Стоит у зеркала, причесывается.
   Я говорю:
   – Неужели ты хорошо себя чувствуешь?
   – Я себя ужасно чувствую.
   – Но ты прихорашиваешься!
   – Я не прихорашиваюсь, – ответил мой брат. – Я совсем не прихорашиваюсь. Я себя… мумифицирую.

   Жена моего брата говорила:
   – Боря в ужасном положении. Оба вы пьяницы. Но твое положение лучше. Ты можешь пить день. Три дня. Неделю. Затем ты месяц не пьешь. Занимаешься делами, пишешь. У Бори все по-другому. Он пьет ежедневно, и, кроме того, у него бывают запои.

   Диссидентский указ:
   «В целях усиления нашей диссидентской бдительности именовать журнал «Континент» – журналом «Контингент»!»

   Хорошо бы начать свою пьесу так. Ведущий произносит:
   – Был ясный, теплый, солнечный…
   Пауза.
   – Предпоследний день…
   И, наконец, отчетливо:
   – Помпеи!

   Атмосфера, как в приемной у дантиста.

   Я болел три дня, и это прекрасно отразилось на моем здоровье.

   Убийца пожелал остаться неизвестным.

   – Как вас постричь?
   – Молча.

   «Можно ли носом стирать карандашные записи?»

   Выпил накануне. Ощущение – как будто проглотил заячью шапку с ушами.

   В советских газетах только опечатки правдивы.
   «Гавнокомандующий». «Большевистская каторга» (вместо – «когорта»). «Коммунисты осуждают решения партии» (вместо – «обсуждают»). И так далее.

   У Ахматовой когда-то вышел сборник. Миша Юпп повстречал ее и говорит:
   – Недавно прочел вашу книгу.
   Затем добавил:
   – Многое понравилось.
   Это «многое понравилось» Ахматова, говорят, вспоминала до смерти.

   Моя жена говорила:
   – Комплексы есть у всех. Ты не исключение. У тебя комплекс моей неполноценности.

   Когда шахтер Стаханов отличился, его привезли в Москву. Наградили орденом. Решили показать ему Большой театр. Сопровождал его знаменитый режиссер Немирович-Данченко. В этот день шел балет «Пламя Парижа». Началось представление.
   Через три минуты Стаханов задал вопрос Немировичу-Данченко:
   – Батя, почему молчат?
   Немирович-Данченко ответил:
   – Это же балет.
   – Ну и что?
   – Это такой жанр искусства, где мысли выражаются средствами пластики.
   Стаханов огорчился:
   – Так и будут всю дорогу молчать?
   – Да, – ответил режиссер.
   – Стало быть, ни единого звука?
   – Ни единого.
   А надо вам сказать, что «Пламя Парижа» – балет уникальный. Там в одном месте поют. Если не ошибаюсь, «Марсельезу». И вот Стаханов в очередной раз спросил:
   – Значит, ни слова?
   Немирович-Данченко в очередной раз кивнул:
   – Ни слова.
   И тут артисты запели.
   Стаханов усмехнулся, поглядел на режиссера и говорит:
   – Значит, оба мы, батя, в театре первый раз?!

   Как известно, Лаврентию Берии поставляли на дом миловидных старшеклассниц. Затем его шофер вручал очередной жертве букет цветов. И отвозил ее домой. Такова была установленная церемония. Вдруг одна из девиц проявила строптивость. Она стала вырываться, царапаться. Короче, устояла и не поддалась обаянию министра внутренних дел. Берия сказал ей:
   – Можешь уходить.
   Барышня спустилась вниз по лестнице. Шофер, не ожидая такого поворота событий, вручил ей заготовленный букет. Девица, чуть успокоившись, обратилась к стоящему на балконе министру:
   – Ну вот, Лаврентий Павлович! Ваш шофер оказался любезнее вас. Он подарил мне букет цветов.
   Берия усмехнулся и вяло произнес:
   – Ты ошибаешься. Это не букет. Это – венок.

   Хармс говорил:
   – Телефон у меня простой – 32–08. Запоминается легко. Тридцать два зуба и восемь пальцев.

   Плохие стихи все-таки лучше хорошей газетной заметки.

   Дело было на лекции профессора Макогоненко. Саша Фомушкин увидел, что Макогоненко принимает таблетку. Он взглянул на профессора с жалостью и говорит:
   – Георгий Пантелеймонович, а вдруг они не тают? Вдруг они так и лежат на дне желудка? Год, два, три, а кучка все растет, растет…
   Профессору стало дурно.

   Расположились мы с Фомушкиным на площади Искусств. Около бронзового Пушкина толпилась группа азиатов. Они были в халатах, тюбетейках. Что-то обсуждали, жестикулировали. Фомушкин взглянул и говорит:
   – Приедут к себе на юг, знакомым будут хвастать: «Ильича видали!»

   Сдавал как-то раз Фомушкин экзамен в университете.
   – Безобразно отвечаете, – сказала преподавательница, – два!
   Фомушкин шагнул к ней и тихо говорит:
   – Поставьте тройку.

   Прибыл к нам в охрану сержант из Москвы. Культурный человек, и даже сын писателя. И было ему в нашей хамской среде довольно неуютно. А ему как раз хотелось выглядеть «своим». И вот он постоянно матерился, чтобы заслужить доверие. И как-то раз прикрикнул на ефрейтора Гаенко:
   – Ты что, ебну́лся?!
   Именно так поставив ударение – «ебну́лся».
   Гаенко сказал в ответ:
   – Товарищ сержант, вы не правы. По-русски можно сказать – ёбнулся, ебану́лся или наебну́лся. А «ебнулся» – такого слова в русском литературном языке, уж извините, нет!

   Приехал к нам строевой офицер из штаба части. Выгнал нас из казармы. Заставил построиться. И начали мы выполнять ружейные приемы.
   Происходило это в Коми. День был морозный, градусов сорок.
   Подошла моя очередь. «К ноге!» «На плечо!» «Смирно, вольно…» И так далее.
   И вот офицер говорит, шепелявя:
   – Не визу теткости, Довлатов! Не визу молодцеватости! Не визу! Не осусяю!
   А холод страшный. Шинели не греют. Солдаты мерзнут, топчутся.
   А офицер свое:
   – Не визу теткости! Не визу молодцеватости!..
   И тогда выходит хулиган Петров. Делает шаг вперед из строя. И звонко произносит в морозной тишине:
   – Товарищ майор! Выплюнь сначала хрен изо рта!
   Петрову дали восемь суток гауптвахты.

   На Иоссере судили рядового Бабичева. Судили его за пьяную драку. В роте было назначено комсомольское собрание. От его решения в какой-то мере зависела дальнейшая судьба подсудимого. Если собрание осудит Бабичева, дело передается в трибунал. Если же хулигана возьмут на поруки, тем дело может и кончиться.
   В ночь перед собранием Бабичев разбудил меня и зашептал:
   – Все, погибаю, испекся. Придумай что-нибудь.
   – Что?
   – Что угодно. Ты мужик культурный, образованный.
   – Ладно, попытаюсь.
   – С меня ящик водки…
   Толкаю его в бок через полчаса:
   – Вот слушай. Начнется собрание. Я тебя спрошу: «Есть у вас, Бабичев, гражданская профессия?» Ты ответишь: «Нет». Я скажу: «Так что ему после армии – воровать?» А дальше все зашумят, поскольку это больная тема. Может, в этом шуме тебя и оправдают…
   – Слушай, – просит Бабичев, – ты напиши мне, что говорить. А то я собьюсь.
   Достаю лист бумаги. Пишу ему крупными буквами: «Нет».
   – И это все?
   – Все. Я задаю вопрос, ты отвечаешь – «нет».
   – Напиши мне, что ты сам будешь говорить. А то я все перепутаю.
   Короче, просидели мы всю ночь. К утру сценарий был закончен.
   Начинается комсомольское собрание. Встает подполковник Яковенко и говорит:
   – Ну, Бабичев, объясните, что там у вас произошло?
   Смотрю, Бабичев ищет эту фразу в шпаргалке. Лихорадочно читает сценарий. А подполковник свое:
   – Объясните же, что там случилось? Ну?
   Бабичев еще раз заглянул в сценарий. Затем растерянно посмотрел на меня и обратился к Яковенко:
   – А хули тебе, козлу, объяснять?!.
   В результате он получил три года дисциплинарного батальона.

   В присутствии Алешковского какой-то старый большевик рассказывал:
   – Шла гражданская война на Украине. Отбросили мы белых к Днепру. Распрягли коней. Решили отдохнуть. Сижу я у костра с ординарцем Васей. Говорю ему: «Эх, Вася! Вот разобьем беляков, построим социализм – хорошая жизнь лет через двадцать наступит! Дожить бы!..»
   Алешковский за него докончил:
   – И наступил через двадцать лет – тридцать восьмой год!

   Алешковский говорил:
   – А как еще может пахнуть в стране?! Ведь главный труп еще не захоронен!

   Шли мы откуда-то с Бродским. Был поздний вечер. Спустились в метро – закрыто. Кованая решетка от земли до потолка. А за решеткой прогуливается милиционер.
   Иосиф подошел ближе. Затем довольно громко крикнул:
   – Э!
   Милиционер насторожился, обернулся.
   – Чудесная картина, – сказал ему Иосиф, – впервые наблюдаю мента за решеткой!

   Пришел я однажды к Бродскому с фокстерьершей Глашей. Он назначил мне свидание в 10.00. На пороге Иосиф сказал:
   – Вы явились ровно к десяти, что нормально. А вот как умудрилась собачка не опоздать?!

   Сидели мы как-то втроем – Рейн, Бродский и я. Рейн, между прочим, сказал:
   – Точность – это великая сила. Педантической точностью славились Зощенко, Блок, Заболоцкий. При нашей единственной встрече Заболоцкий сказал мне: «Женя, знаете, чем я победил советскую власть? Я победил ее своей точностью!»
   Бродский перебил его:
   – Это в том смысле, что просидел шестнадцать лет от звонка до звонка?!

   Сидел у меня Веселов, бывший летчик. Темпераментно рассказывал об авиации. В частности, он говорил:
   – Самолеты преодолевают верхнюю облачность… Ласточки попадают в сопла… Самолеты падают… Гибнут люди… Ласточки попадают в сопла… Глохнут моторы… Самолеты разбиваются… Гибнут люди…
   А напротив сидел поэт Евгений Рейн.
   – Самолеты разбиваются, – продолжал Веселов, – гибнут люди…
   – А ласточки что – выживают?! – обиженно крикнул Рейн.

   Как-то пили мы с Иваном Федоровичем. Было много водки и портвейна. Иван Федорович благодарно возбудился. И ласково спросил поэта Рейна:
   – Вы какой, извиняюсь, будете нации?
   – Еврейской, – ответил Рейн, – а вы, пардон, какой нации будете?
   Иван Федорович дружелюбно ответил:
   – А я буду русской… еврейской нации.

   Женя Рейн оказался в Москве. Поселился в чьей-то отдельной квартире. Пригласил молодую женщину в гости. Сказал:
   – У меня есть бутылка водки и четыреста граммов сервелата.
   Женщина обещала зайти. Спросила адрес. Рейн продиктовал и добавил:
   – Я тебя увижу из окна.
   Стал взволнованно ждать. Молодая женщина направилась к нему. Повстречала Сергея Вольфа. «Пойдем, – говорит ему, – со мной. У Рейна есть бутылка водки и четыреста граммов сервелата». Пошли.
   Рейн увидел их в окно. Страшно рассердился. Бросился к столу. Выпил бутылку спиртного. Съел четыреста граммов твердокопченой колбасы. Это он успел сделать, пока гости ехали в лифте.

   У Игоря Ефимова была вечеринка. Собралось пятнадцать человек гостей. Неожиданно в комнату вошла дочь Ефимовых – семилетняя Лена. Рейн сказал:
   – Вот кого мне жаль, так это Леночку. Ей когда-то нужно будет ухаживать за пятнадцатью могилами.

   В детскую редакцию зашел поэт Семен Ботвинник. Рассказал, как он познакомился с нетребовательной дамой. Досадовал, что не воспользовался противозачаточным средством.
   Оставил первомайские стихи. Финал их был такой:

«… Адмиралтейская игла
Сегодня, дети, без чехла!..»

   Как вы думаете, это – подсознание?

   Хрущев принимал литераторов в Кремле. Он выпил и стал многословным. В частности, он сказал:
   – Недавно была свадьба в доме товарища Полянского. Молодым подарили абстрактную картину. Я такого искусства не понимаю…
   Затем он сказал:
   – Как уже говорилось, в доме товарища Полянского была недавно свадьба. И все танцевали этот… как его?.. Шейк. По-моему, это ужас…
   Наконец он сказал:
   – Как вы знаете, товарищ Полянский недавно сына женил. И на свадьбу явились эти… как их там?.. Барды. Пели что-то совершенно невозможное…
   Тут поднялась Ольга Берггольц и громко сказала:
   – Никита Сергеевич! Нам уже ясно, что эта свадьба – крупнейший источник познания жизни для вас!

   Критик Самуил Лурье и я попали в энциклопедию. В литературную, естественно, энциклопедию. Лурье на букву Ш – библиография, если не ошибаюсь, к Шефнеру. А я, еще того позорнее, на букву Р – библиография к Розену. Какое убожество.

   Позвонили мне как-то из отдела критики «Звезды». Причем сама заведующая – Дудко:
   – Сережа! Что вы не звоните?! Что вы не заходите?! Срочно пишите для нас рецензию. С вашей остротой. С вашей наблюдательностью. С вашим блеском!
   Захожу на следующий день в редакцию. Красивая немолодая женщина довольно мрачно спрашивает:
   – Что вам, собственно, надо?
   – Да вот рецензию бы написать…
   – Вы что, критик?
   – Нет.
   – Вы думаете, рецензию может написать каждый?..
   Я удивился и пошел домой.
   Через три дня опять звонит:
   – Сережа! Что же вы не появляетесь?
   Захожу в редакцию. Мрачный вопрос:
   – Что вам угодно?
   Все это повторялось раз семь. Наконец я почувствовал, что теряю рассудок. Зашел в отдел прозы к Титову. Спрашиваю его, что все это значит?
   – Когда ты заходишь? – спрашивает он. – В какие часы?
   – Утром. Часов в одиннадцать.
   – Ясно. А когда Дудко сама тебе звонит?
   – Часа в два. А что?
   – Все понятно. Ты являешься, когда она с похмелья – мрачная. А звонит тебе Дудко после обеда. То есть уже будучи в форме. Ты попробуй зайди часа в два.
   Я зашел в два.
   – А! – закричала Дудко. – Кого я вижу! Сейчас же пишите рецензию. С вашей наблюдательностью! С вашей остротой…
   После этого я лет десять сотрудничал в «Звезде». Однако раньше двух не появлялся.

У поэта Шестинского была такая строчка:
Она нахмурила свой узенький лобок…

   В Союзе писателей обсуждали роман Ефимова «Зрелища». Все было очень серьезно. Затем неожиданно появился Ляленков и стал всем мешать. Он был пьян. Наконец встал председатель Бахтин и говорит:
   – Ляленков, перестаньте хулиганить! Если не перестанете, я должен буду вас удалить.
   Ляленков в ответ промычал:
   – Если я не перестану, то и сам уйду!

   Встретил я как-то поэта Шкляринского в импортной зимней куртке на меху.
   – Шикарная, – говорю, – куртка.
   – Да, – говорит Шкляринский, – это мне Виктор Соснора подарил. А я ему – шестьдесят рублей.
   Шкляринский работал в отделе пропаганды Лениздата. И довелось ему как-то организовывать выставку книжной продукции. Выставка открылась. Является представитель райкома и говорит:
   – Что это за безобразие?! Почему Ахматова на видном месте? Почему Кукушкин и Заводчиков в тени?! Убрать! Переменить!..
   – Я так был возмущен, – рассказывал Шкляринский, – до предела! Зашел, понимаешь, в уборную. И не выходил оттуда до закрытия.

   Прогуливались как-то раз Шкляринский с Дворкиным. Беседовали на всевозможные темы. В том числе и о женщинах. Шкляринский в романтическом духе. А Дворкин – с характерной прямотой. Шкляринский не выдержал:
   – Что это ты? Все – трахал да трахал! Разве нельзя выразиться более прилично?!
   – Как?
   – Допустим: «Он с ней был». Или: «Они сошлись»…
   Прогуливаются дальше. Беседуют. Шкляринский спрашивает:
   – Кстати, что за отношения у тебя с Ларисой М.?
   – Я с ней был, – ответил Дворкин.
   – В смысле – трахал?! – переспросил Шкляринский.

   Была такая поэтесса – Грудинина. Написала как-то раз стихи. Среди прочего там говорилось:

…И Сталин мечтает при жизни
Увидеть огни коммунизма…

   Грудинину вызвали на партсобрание. Спрашивают:
   – Что это значит – при жизни? Вы, таким образом, намекаете, что Сталин может умереть?
   Грудинина отвечала:
   – Разумеется, Сталин как теоретик марксизма, вождь и учитель народов – бессмертен. Но как живой человек и материалист – он смертен. Физически он может умереть, духовно – никогда!
   Грудинину тотчас же выгнали из партии.

   Это произошло в Ленинградском театральном институте. Перед студентами выступал знаменитый французский шансонье Жильбер Беко. Наконец выступление закончилось. Ведущий обратился к студентам:
   – Задавайте вопросы.
   Все молчат.
   – Задавайте вопросы артисту.
   Молчание.
   И тогда находившийся в зале поэт Еремин громко крикнул:
   – Келе ре тиль? (Который час?)
   Жильбер Беко посмотрел на часы и вежливо ответил:
   – Половина шестого.
   И не обиделся.

   Генрих Сапгир, человек очень талантливый, называл себя «поэтом будущего». Лев Халиф подарил ему свою книгу. Сделал такую надпись:
   «Поэту будущего от поэта настоящего!»

   Роман Симонова: «Мертвыми не рождаются».

   Подходит ко мне в Доме творчества Александр Бек:
   – Я слышал, вы приобрели роман «Иосиф и его братья» Томаса Манна?
   – Да, – говорю, – однако сам еще не прочел.
   – Дайте сначала мне. Я скоро уезжаю.
   Я дал. Затем подходит Горышин:
   – Дайте Томаса Манна почитать. Я возьму у Бека, ладно?
   – Ладно.
   Затем подходит Раевский. Затем Бартен. И так далее. Роман вернулся месяца через три.
   Я стал его читать. Страницы (после 9-й) были не разрезаны.
   Трудная книга. Но хорошая. Говорят.

   Валерий Попов сочинил автошарж. Звучал он так:
   «Жил-был Валера Попов. И была у Валеры невеста – юная зеленая гусеница. И они каждый день гуляли по бульвару. А прохожие кричали им вслед:
   – Какая чудесная пара! Ах, Валера Попов и его невеста – юная зеленая гусеница!
   Прошло много лет. Однажды Попов вышел на улицу без своей невесты – юной зеленой гусеницы. Прохожие спросили его:
   – Где же твоя невеста – юная зеленая гусеница?
   И тогда Валера Попов ответил:
   – Опротивела!»

   Губарев поспорил с Арьевым:
   – Антисоветское произведение, – говорил он, – может быть талантливым. Но может оказаться и бездарным. Бездарное произведение, если даже оно и антисоветское, все равно бездарное.
   – Бездарное, но родное, – заметил Арьев.

   Пришел к нам Арьев. Выпил лишнего. Курил, роняя пепел на брюки.
   Мама сказала:
   – Андрей, у тебя на ширинке пепел.
   Арьев не растерялся:
   – Где пепел, там и алмаз!

   Арьев говорил:
   – В нашу эпоху капитан Лебядкин стал бы майором.

   Моя жена спросила Арьева:
   – Андрей, я не пойму, ты куришь?
   – Понимаешь, – сказал Андрей, – я закуриваю, только когда выпью. А выпиваю я беспрерывно. Поэтому многие ошибочно думают, что я курю.

   Чирсков принес в издательство рукопись.
   – Вот, – сказал он редактору, – моя новая повесть. Пожалуйста, ознакомьтесь. Хотелось бы узнать ваше мнение. Может, надо что-то исправить, переделать?
   – Да, да, – задумчиво ответил редактор, – конечно. Переделайте, молодой человек, переделайте.
   И протянул Чирскову рукопись обратно.

   Беломлинский говорил об Илье Дворкине:
   – Илья разговаривает так, будто одновременно какает: «Зд'оорово! Ст'аарик! К'аак дела? К'аак поживаешь?..»

   Слышу от Инги Петкевич:
   – Раньше я подозревала, что ты – агент КГБ.
   – Но почему?
   – Да как тебе сказать. Явишься, займешь пятерку – вовремя несешь обратно. Странно, думаю, не иначе как подослали.

   Однажды меня приняли за Куприна. Дело было так.
   Выпил я лишнего. Сел тем не менее в автобус. Еду по делам.
   Рядом сидела девушка. И вот я заговорил с ней. Просто чтобы уберечься от распада. И тут автобус наш минует ресторан «Приморский», бывший «Чванова».
   Я сказал:
   – Любимый ресторан Куприна!
   Девушка отодвинулась и говорит:
   – Оно и видно, молодой человек. Оно и видно.

   Лениздат напечатал книгу о войне. Под одной из фотоиллюстраций значилось:
   «Личные вещи партизана Боснюка. Пуля из его черепа, а также гвоздь, которым он ранил фашиста…»
   Широко жил партизан Боснюк!
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация