А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Девушка с жемчужной сережкой" (страница 9)

   После этого я стала внимательно вглядываться в цвета окружающих предметов.
* * *
   Когда он попросил меня помочь ему изготовлять краски, мне стало гораздо труднее скрывать это от остальных. Однажды утром он привел меня в чердачную комнату, в которую вела лестница из кладовки, прилегающей к мастерской. Я там никогда раньше не была. Это было небольшое помещение с крышей, спускавшейся под крутым углом. Свет в нее проникал через окошко, из которого была видна Новая церковь. В комнатушке почти не было мебели, кроме маленького комода и каменного стола с углублением, в котором лежал камень, похожий на яйцо с отрезанным кончиком. Я видела такой же стол на отцовской фабрике изразцов. На столе стояли еще миски и мелкие тарелки, а у маленького камина лежали щипцы.
   – Я хочу, чтобы ты выучилась растирать мне краски, Грета, – сказал он. Он выдвинул ящик комода и достал оттуда черную палочку длиной в мой мизинец. – Это – обожженная слоновая кость, – объяснил он. – Из нее делают черную краску.
   Он положил палочку в миску и добавил кусочек какого-то пахучего смолистого вещества. Потом взял в руки камень, который он назвал «толкушкой», показал, как ее надо держать и как, наклонившись над столом, давить на нее всем телом, чтобы измельчить кость. Через несколько минут у него в миске была однородная черная паста.
   – А теперь попробуй ты.
   Он ложечкой выгреб черную краску из миски и положил ее в маленький горшочек. Потом достал еще кусочек слоновой кости. Я взяла толкушку и наклонилась над столом, стараясь принять ту же позу, что и он.
   – Нет, рука должна лежать вот так, – сказал он, положив свою руку поверх моей.
   Его прикосновение привело меня в такое смятение, что я выронила толкушку, которая скатилась по столу и упала на пол. Я отскочила от хозяина и наклонилась за толкушкой.
   – Простите, сударь, – пробормотала я, положив толкушку обратно в миску.
   Больше он ко мне не прикасался.
   – Подними немного локоть, – скомандовал он. – Вот так. Теперь нажми плечом и крути кистью.
   Мне понадобилось гораздо больше времени, чтобы истолочь палочку, – мои движения были неловкими и при воспоминании о его прикосновении у меня колотилось сердце. Кроме того, я была меньше его ростом и мне было неудобно делать необходимые движения. Но по крайней мере от постоянного выжимания белья у меня были сильные кисти рук.
   – Немного мельче, – сказал он, поглядев в миску.
   Я толкла еще некоторое время, пока он не решил, что паста готова. И велел мне потереть ее между пальцами, чтобы запомнить, какая она должна быть на ощупь. Потом выложил на стол еще несколько кусочков слоновой кости.
   – Завтра я покажу тебе, как растирать свинец. Это гораздо легче, чем кость.
   Я смотрела на кусочки слоновой кости.
   – В чем дело, Грета? Уж не боишься ли ты каких-то косточек? Они такие же, как и гребень, которым ты расчесываешь волосы.
   У меня никогда не будет возможности прибрести такой гребень. Волосы я расчесывала пальцами.
   – Дело не в этом, сударь.
   Все то, о чем он просил меня раньше, я могла сделать во время уборки или похода на рынок. Никто, кроме Корнелии, ничего не заподозрил. Но чтобы растирать краски, нужно время. Я не смогу это сделать в то время, которое мне отведено для уборки мастерской. И я не смогу объяснить хозяевам, почему я ухожу на чердак, вместо того чтобы заниматься своими обычными делами.
   – Мне понадобится на это много времени, – пролепетала я.
   – Когда приобретешь навык, все будет получаться быстрее.
   Мне страшно не хотелось возражать ему или отказывать в его просьбе – в конце концов, он был моим хозяином. Но я боялась навлечь на себя гнев женщин.
   – Мне сейчас надо идти к мяснику, а потом гладить, сударь. Так хозяйка распорядилась.
   Мне самой эти слова казались неубедительными.
   – К мяснику? – спросил он, нахмурившись.
   – Да, сударь. Хозяйка спросит меня, почему я не занимаюсь своими делами. Ей надо будет сказать, что я помогаю вам. Мне трудно приходить сюда без всякого объяснения.
   Хозяин молчал. Колокол в Новой церкви отбил семь ударов.
   – Ясно, – проговорил он, когда колокол замолк. – Над этим надо подумать. – Он положил часть косточек обратно в ящик комода. – Но эти кусочки истолки, – сказал он, указывая на оставшиеся. – На это понадобится не так много времени. А мне надо уйти. Когда закончишь, оставь все как есть.
   Ему придется поговорить с Катариной и объяснить, что он хочет поручить мне эту работу. Тогда мне будет легче выполнять его поручения.
   Я ждала, но он так и не поговорил с Катариной.
* * *
   Все неожиданно разрешилось при невольной помощи Таннеке. Со времени рождения Франциска кормилица спала в комнате с распятием вместе с Таннеке. Оттуда ей было близко до большой залы, где она кормила ребенка. Хотя Катарина и отказалась кормить его грудью, она настаивала на том, чтобы Франциск спал в своей кроватке рядом с ее постелью. Мне это казалось непонятным и неудобным для всех, но, впрочем, потом, узнав Катарину получше, я поняла, что она, отказываясь выполнять материнские обязанности, тем не менее хотела сохранить видимость материнства. Таннеке не нравилось спать в одной комнате с кормилицей. Она жаловалась, что та ночью слишком часто встает к ребенку, а если и лежит на месте, немилосердно храпит. Жаловалась она всем и каждому, не заботясь о том, слушают ее или нет. Потом начала отлынивать от работы, ссылаясь на то, что никогда не высыпается. Мария Тинс сказала ей, что тут ничего нельзя придумать, но Таннеке не переставала ворчать. При этом она часто кидала злые взгляды на меня – раньше, когда в доме появлялась кормилица, Таннеке спала в моей подвальной комнате.
   Послушать ее – так это я была виновата в том, что кормилица храпит.
   Как-то вечером она даже стала жаловаться Катарине. Та, несмотря на холод, готовилась к вечеру у Ван Рейвенов и была в хорошем настроении. Она всегда приходила в хорошее настроение, когда надевала желтую накидку и жемчужное ожерелье с серьгами. Она пудрилась, надев поверх накидки широкий белый воротник, чтобы пудра не попадала на ткань. Пока Таннеке перечисляла свои обиды, Катарина продолжала пудриться, держа перед собой ручное зеркало. С заплетенными в косы волосами, перевитыми лентами, она была очень красива – если только не хмурилась, а сочетание светлых волос и карих глаз придавало ее внешности что-то экзотическое.
   Наконец Катарина не выдержала.
   – Хватит плакаться! – со смехом вскричала она. – Нам нужна кормилица, и она должна спать неподалеку от меня. В комнате девочек места нет, а в твоей есть – вот и вся недолга. Ничего поделать я не могу. Чего ты ко мне пристаешь со всякой ерундой?
   Тут раздался голос хозяина:
   – У меня возникла мысль.
   Я в это время искала в шкафу свежий фартук для Лисбет и удивленно подняла на него глаза. Он стоял в дверях. Катарина недоуменно смотрела на него. Он редко вмешивался в домашние дела.
   – Поставьте постель в чердачную комнату, и пусть кто-нибудь спит там. Например, Грета.
   – Перевести Грету на чердак? – воскликнула Катарина. – Но зачем?
   – Тогда Таннеке сможет спать в подвале, – спокойно объяснил он.
   – Но… – Катарина остановилась на полуслове, не зная, что возразить.
   Ей эта мысль была явно не по вкусу, хотя она сама не знала почему.
   – Давайте так и сделаем, сударыня, – радостно вмешалась Таннеке, метнув на меня взгляд. – Тогда я смогу высыпаться.
   Я занялась перекладыванием одежды детей, хотя в этом не было никакой необходимости.
   – А как же быть с ключом от мастерской? – наконец придумала довод Катарина.
   На чердак можно было попасть только по лестнице из кладовки при мастерской. Чтобы лечь спать, мне придется проходить через мастерскую, которую на ночь запирали.
   – Не можем же мы доверить ключ служанке!
   – Ей и не нужен ключ, – возразил он. – Когда она ляжет спать, ты запрешь дверь мастерской. А утром она встанет и займется уборкой мастерской, пока ты не придешь и не отопрешь дверь.
   Я перестала перекладывать вещи. Мне не хотелось, чтобы меня запирали на ночь.
   Но к сожалению, эта мысль понравилась Катарине. Наверное, она подумала, что, запертая наверху, я никуда не денусь и одновременно не буду мозолить ей глаза.
   – Хорошо, – решила она. Катарина всегда быстро принимала решения. Она обратилась к Таннеке: – Завтра вы вдвоем перенесете ее кровать в чердачную комнату. Это временно, – добавила она. – Скоро мы перестанем нуждаться в услугах кормилицы.
   «Временно!» – фыркнула про себя я. Покупать мясо и рыбу на рынке мне тоже поручили временно.
   – Давай поднимемся в мастерскую, – сказал он, глядя на Катарину особым взглядом, который я уже научилась узнавать, – взглядом художника.
   – Я? – Катарина улыбнулась мужу.
   Он очень редко допускал ее в мастерскую. Она широким жестом положила на стол пуховку и стала снимать припорошенный пудрой воротник.
   Он схватил ее за руку:
   – Оставь воротник.
   Это было почти так же удивительно, как его предложение переселить меня на чердак. Он повел Катарину по лестнице. Мы с Таннеке переглянулись.
   Со следующего дня дочь булочника стала позировать в широком воротнике.
* * *
   Марию Тинс провести было не так просто. Когда Таннеке с торжеством объявила ей, что она переезжает в подвал, а я – на чердак, она задумчиво попыхтела трубкой и нахмурилась.
   – Вы могли бы просто поменяться местами, – сказала она, махнув на нас трубкой. – Грета спала бы с кормилицей, а ты – на ее месте в подвале. И никому не нужно было бы переезжать на чердак.
   Но Таннеке ее не слушала: она была в таком восторге от своей победы, что не заметила логики в возражении своей хозяйки.
   – Госпожа согласилась, – безыскусно сказала я.
   Мария Тинс искоса бросила на меня цепкий взгляд.
   Когда я переехала на чердак, мне стало проще растирать краски для хозяина. Я могла позже лечь и раньше встать, но иногда он давал мне такое большое задание, что мне приходилось придумывать причину, чтобы подняться на чердак после обеда, когда я обычно шила у огня. Я стала жаловаться, что в темной кухне мне плохо видно, как ложатся стежки, и что мне лучше шить в светлой чердачной комнате. Или я говорила, что у меня болит живот и мне надо прилечь. Каждый раз, когда я придумывала какой-нибудь подобный предлог, Мария Тинс бросала на меня все тот же внимательный косой взгляд, но ничего не говорила.
   Я привыкала лгать.
   Предложив, чтобы я спала на чердаке, он предоставил мне самой распределять свои обязанности, чтобы найти время работать на него. Он никогда не пытался мне помочь, придумав какую-нибудь отговорку для жены, и не спрашивал меня, смогу ли я выкроить время. Он просто давал мне утром задание и ожидал, что на другое утро все будет сделано.
   Но сама работа с красками искупала все трудности. Я полюбила толочь материалы, которые он приносил из аптеки, – кости, белый свинец, марену, массикот. Я старалась изо всех сил, чтобы краски получались чистыми и яркими. Я убедилась, что чем мельче порошок, тем сочнее краска. Из грубых бесцветных кусочков марены получался ярко-красный порошок, который в смеси с льняным маслом давал искрящуюся алую краску. Своими собственными руками я как бы совершала волшебство.
   Хозяин также научил меня, как промывать исходный материал, чтобы избавиться от инородных примесей и выявить настоящий цвет. Я иногда раз по тридцать прополаскивала материалы в раковинах или мелких мисочках, чтобы удалить мел, песок или гравий. Это была долгая и нудная работа, но я получала огромное удовлетворение, видя, как с каждым полосканием краска становится чище и ближе к тому, что ему нужно.
   Единственной краской, которую он мне не доверял, был ультрамарин. Ляпис-лазурь стоила так дорого и процесс извлечения синей краски из этого камня был таким сложным, что ультрамарин он всегда готовил сам.
   Я привыкла находиться рядом с ним. Иногда мы стояли рядом: я толкла белый свинец, а он промывал ляпис или обжигал на огне охру. Со мной он почти не разговаривал. Он вообще был неразговорчивый человек. Я тоже помалкивала, но светлая комната дышала покоем. Закончив работу, мы поливали друг другу на руки из кувшина и щеткой отчищали следы краски.
   В чердачной комнате было очень холодно, хотя там и был маленький очаг, на котором он подогревал льняное масло или обжигал краски. Я не смела разводить в нем огонь, если он меня об этом не просил.
   Иначе мне пришлось бы объяснять Катарине и Марии Тинс, почему я извожу так много торфа и дров.
   Когда он был рядом, мне не было так холодно – я чувствовала тепло, исходящее от его тела.
   Как-то днем я промывала массикот, который только что истолкла, и вдруг услышала в мастерской голос Марии Тинс. Он работал над картиной, а дочь булочника время от времени вздыхала.
   – Тебе холодно, милая? – спросила Мария Тинс.
   – Немного, – раздался тихий ответ.
   – Почему у нее нет грелки?
   Он ответил что-то так тихо, что я не расслышала.
   – Ее не будет видно на картине. Не хватало, чтобы она заболела.
   Опять я не расслышала, что он ответил.
   – Грета принесет. Она должна быть на чердаке – ведь она жаловалась, что у нее болит живот. Пойду скажу ей.
   Она поднялась по лестнице гораздо быстрее, чем можно было ожидать от старой женщины. Не успела я подойти к лестнице, как она оказалась уже на полпути. Я шагнула назад. Спасения не было, и не было времени что-нибудь спрятать.
   Взобравшись наверх, Мария Тинс окинула взглядом выложенные на столе рядами раковины, кувшин с водой и мой фартук с желтыми пятнами от массикота.
   – Так вот чем ты здесь занимаешься! Я так и думала.
   Я стояла, опустив глаза и не зная, что сказать.
   – Живот, видите ли, у нее болит, глаза устают. Тут в доме не все идиоты.
   «Спроси его, – хотелось мне сказать. – Он – мой хозяин. Я работаю по его приказу».
   Но она ничего не крикнула вниз. Он тоже не поднялся по лестнице, чтобы объяснить, чем я занята.
   Наступила долгая тишина. Затем Мария Тинс спросила:
   – Ты давно ему помогаешь?
   – Несколько недель, сударыня.
   – Я заметила, что в последнее время картина продвигается у него быстрее.
   Я подняла на нее глаза. По лицу ее было видно, что она что-то прикидывает в уме.
   – Ты помогаешь ему писать быстрее, – тихо сказала она, – так что продолжай работать. Но ни слова моей дочери или Таннеке.
   – Хорошо, сударыня.
   Она усмехнулась:
   – Мне следовало бы давно догадаться. Хотя ты хитра – чуть не обманула даже меня. Ну а теперь принеси бедной девочке грелку.
* * *
   Мне нравилось спать на чердаке. В ногах постели не было жуткой сцены распятия. Вообще в чердачной комнате не было картин, только чистый запах льняного масла и терпкий аромат земляных красителей. Мне нравился открывавшийся из окна вид на Новую церковь и нравилась тишина. Сюда никто, кроме него, не приходил. Девочки не являлись ко мне в гости, и никто не шарил в моих пожитках. Я была одна, словно поднятая над домашней суетой и взирающая на нее издалека.
   Почти как и он.
   А главное, я могла проводить больше времени в мастерской. Иногда, завернувшись в одеяло, я спускалась вниз ночью, когда весь дом спал. Я разглядывала картину, над которой он работал, со свечой или – в лунную ночь – приоткрыв ставню. Иногда я сидела в темноте на одном из придвинутых к столу стульев с львиными головами, опираясь локтем на красно-голубую скатерть. Я представляла себя сидящей напротив него в желто-черной жилетке, с жемчужным ожерельем на шее и бокалом вина в руке.
   Одно мне только не нравилось – что меня запирают на чердаке на ночь.
   Катарина забрала ключ от мастерской у Марии Тинс и сама запирала и отпирала дверь. Наверное, это создавало у нее ощущение власти надо мной. То, что я жила на чердаке, не очень-то ей нравилось: я была ближе к нему и могла спускаться, когда мне вздумается, в мастерскую, куда ее не пускали.
   Наверное, жене трудно примириться с подобным положением дел.
   Но какое-то время все шло гладко. Мне удавалось сбегать днем на чердак и заниматься красками. Катарина в это время обычно спала, потому что Франциск часто будил ее по ночам. Таннеке тоже задремывала у себя на кухне, и мне удавалось уйти, не придумывая предлога. Девочки занимались с Йоханом, обучая его ходить и говорить, и не обращали внимания на мое отсутствие. Если же и замечали, Мария Тинс говорила, что послала меня за чем-нибудь к себе наверх или поручила какое-то особенное шитье, для которого был нужен яркий свет. В конце концов, они были дети, увлеченные своими делами и безразличные к миру взрослых, кроме тех случаев, когда это непосредственно их касалось.
   По крайней мере, я так думала.
   Однажды днем я промывала белила и вдруг услышала, что меня из мастерской зовет Корнелия. Я быстро вытерла руки и сняла фартук, который надевала для работы с красками. Надев свой каждодневный фартук, я спустилась к ней. Она стояла в дверях мастерской с таким видом, будто перед ней была лужа, в которую ей хотелось наступить.
   – Что тебе нужно? – довольно резко спросила я.
   – Тебя зовет Таннеке.
   Корнелия повернулась и пошла к лестнице. На площадке она остановилась.
   – Помоги мне, Грета, – просительно сказала она. – Иди вперед – подхватишь меня, если я упаду. Лестница такая крутая – я боюсь.
   Ее редко что-нибудь пугало – даже крутая лестница, по которой ей не часто приходилось подниматься. Ее просьба меня растрогала. А может быть, я пожалела, что так резко с ней разговаривала. Я спустилась по лестнице, повернулась и протянула к ней руки:
   – Ну, давай.
   Корнелия стояла наверху, сунув руки в карманы. Потом стала спускаться по лестнице, держась одной рукой за перила, а другую сжав в кулак. Когда до низу осталось всего несколько ступенек, она вдруг прыгнула, ударившись об меня и больно проехавшись мне по животу кулаком. Потом вскочила на ноги и засмеялась, закинув голову и прищурив свои карие глаза.
   – Паршивка! – пробормотала я, жалея, что проявила к ней слабость.
   Таннеке сидела на кухне с Йоханом на руках.
   – Корнелия сказала, что ты меня зовешь.
   – Да, она порвала свой воротник и хочет, чтобы ты его заштопала. Мне почему-то не разрешает – хоть и знает, что я лучше тебя чиню воротники.
   Таннеке передала мне воротник и тут обратила внимание на мой фартук:
   – Что это у тебя? Кровь?
   Я посмотрела на себя. По фартуку шла красная полоса, похожая на подтек на оконном стекле. На секунду я вспомнила фартуки Питера-старшего и младшего.
   Таннеке наклонилась поближе:
   – Это не кровь. Похоже на красный порошок. Как он сюда попал?
   Я смотрела на полосу. Это марена, подумала я. Я сама ее натерла несколько недель назад. Из коридора раздался приглушенный смешок.
   Корнелия старательно подготовилась к этой проделке. Даже сумела как-то забраться на чердак и украсть красного порошку.
   Я не знала, что ответить Таннеке. А она смотрела на меня все более подозрительно.
   – Ты что, трогала краски хозяина? – сурово спросила она.
   В конце концов, она позировала ему и знала, что он держит в мастерской.
   – Нет, это…
   Я умолкла, подумав, что мне не пристало ябедничать на Корнелию, да и Таннеке все равно поймет, чем я занимаюсь у себя на чердаке.
   – Покажем это молодой госпоже, – решила Таннеке.
   – Не надо, – торопливо сказала я.
   Таннеке выпрямилась на стуле, насколько это было можно сделать, держа на руках спящего ребенка.
   – Сними фартук! – скомандовала она. – Я покажу его молодой хозяйке.
   – Таннеке, – сказала я, прямо глядя на нее, – я тебе очень не советую беспокоить Катарину – тебе же будет хуже. Поговори лучше с Марией Тинс. И когда она будет одна, без девочек.
   Эти слова и угрожающий тон навсегда испортили наши отношения с Таннеке. Я вовсе не хотела ее стращать – просто я должна была во что бы то ни стало помешать ей пожаловаться Катарине. Она так и не простила мне, что я с ней разговаривала как со своей подчиненной.
   Но во всяком случае, мои слова возымели действие. Она зло на меня посмотрела, но за враждебностью таилось сомнение. И желание пожаловаться своей собственной любимой хозяйке. С другой стороны, хотелось наказать меня за наглость и все-таки пожаловаться Катарине.
   – Поговори со своей хозяйкой, – тихо сказала я. – Но поговори с ней наедине.
   Хотя я стояла спиной к двери, я услышала шорох – Корнелия, крадучись, отошла.
   Таннеке послушалась голоса благоразумия. С каменным лицом она передала мне Йохана и пошла искать Марию Тинс. Прежде чем посадить мальчика себе на колени, я стерла красную полосу со своего фартука тряпкой и бросила ее в огонь. Но пятно осталось. Я сидела, держа на руках мальчика, и ждала решения своей судьбы.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 [9] 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация