А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Девушка с жемчужной сережкой" (страница 14)

   Соседка, востроглазая старуха, которая обожала сплетни, посмотрела на меня так, словно я поставила перед ней блюдо с жареным каплуном. Матушка нахмурилась – ей-то были понятны мои хитрости.
   Ну вот, подумала я, на этом со сплетнями будет покончено.
* * *
   В тот вечер хозяин был не похож сам на себя. За ужином он резко оборвал Марию Тинс, а потом ушел из дому. Я поднималась по лестнице, собираясь лечь спать, когда он вернулся домой. Он поглядел на меня снизу вверх. От него пахло спиртным, и у него было красное усталое лицо. Оно был искажено не злостью, но какой-то тоскливой усталостью – словно у человека, глядящего на груду дров, которые надо наколоть, или у служанки, перед которой лежит гора грязного белья.
   На следующее утро, убирая мастерскую, я не нашла ничего, по чему можно было бы догадаться о событиях предыдущего дня. К клавесину был подвинут стул, и еще один стул стоял спинкой к художнику. На стуле лежала лютня, а на столе слева – чехол от скрипки. Контрабас все еще лежал в тени под столом. Глядя на все это, было трудно догадаться, сколько на картине будет персонажей.
   Позднее Мартхе сказала мне, что Ван Рейвен пришел с сестрой и одной из своих дочерей.
   – А сколько дочери лет? – невольно вырвалось у меня.
   – Столько же, сколько и мне.
   Они снова пришли через несколько дней. Мария Тинс опять услала меня из дому и велела развлекаться, как сумею, до обеда. Я хотела напомнить ей, что я не могу прятаться от Ван Рейвена каждый раз, когда они приходят, – на улице становилось слишком холодно, и у меня оставалось мало времени переделать свою работу по дому. Но я ничего не сказала. Почему-то у меня было чувство, что скоро все изменится. Только я не знала как.
   К родителям я пойти еще раз не могла – они решат, что что-то не так, а если им объяснить, в чем дело, они вообразят, что дела обстоят даже хуже, чем они думали. Вместо этого я направилась на фабрику к Франсу. Я не видела его с той поры, когда он расспрашивал меня, какие ценности есть в доме Вермееров. Эти вопросы меня рассердили, и я больше к нему не ходила.
   Женщина у ворот меня не узнала. Когда я сказала, что хочу видеть Франса, она пожала плечами и пропустила меня, не объяснив, где искать Франса. Я зашла в низкое здание, где мальчики того же возраста, что и Франс, сидели за низкими столами и разрисовывали изразцы. Картинки у них были немудрящие – ничего похожего на изящные рисунки отца. Многие даже рисовали не фигуры, а только листочки и завитушки по углам плиток, оставляя середину свободной для более опытного мастера.
   При виде меня они засвистали так пронзительно, что мне захотелось заткнуть уши. Я подошла к ближайшему мальчику и спросила, где мой брат. Он покраснел и опустил голову. Хотя они были рады развлечься за мой счет, никто не сказал мне, где искать брата.
   Я нашла здание поменьше, где было очень жарко от топящихся печей. Франс был тут, голый до пояса. Он обливался потом, и выражение лица у него было недоброе. У него наросли мышцы на руках и груди. Он становился мужчиной.
   Руки у него были обмотаны до локтей кусками стеганых одеял, и это придавало ему неуклюжий вид, но когда он вытаскивал из печи подносы с плитками, он так ловко с ними обращался, что нигде не обжегся. Я боялась его позвать – вдруг он уронит поднос.
   Но он увидел меня раньше, чем я заговорила, и тут же опустил поднос, который был у него в руках.
   – Что ты здесь делаешь, Грета? Что-нибудь случилось с матушкой или отцом?
   – Нет, с ними все в порядке. Я просто пришла к тебе в гости.
   – А…
   Франс размотал руки, вытер лицо тряпкой, отхлебнул из кружки пива и повел плечами, как делают грузчики, окончившие разгрузку баржи, чтобы размяться и снять напряжение. Раньше я за ним не замечала такой привычки.
   – Ты все еще работаешь у печи? Тебе разве еще не поручают более тонкую работу? Разрисовывать или глазуровать плитки, как те мальчики в соседнем здании…
   Франс пожал плечами.
   – Но они же твои сверстники. Разве тебе не пора?..
   У него перекосилось лицо, и я оборвала себя на полуслове.
   – Я наказан, – тихо сказал он.
   – Наказан? За что?
   Франс молчал.
   – Франс, признавайся, в чем дело, а не то я скажу родителям, что у тебя ничего не получается с учебой.
   – Дело не в этом, – торопливо сказал Франс, – я рассердил хозяина.
   – Чем?
   – Я обидел его жену.
   – Как?
   Франс минуту поколебался.
   – Она сама это начала, – тихо сказал он. – Стала проявлять ко мне внимание. Но когда я тоже его проявил, она пожаловалась мужу. Он не выгнал меня только из дружбы к отцу. Так что меня сослали работать у печи, пока он не смилостивится.
   – Франс, как ты мог сделать такую глупость? Разве жена хозяина тебе ровня? Из-за этого может пойти насмарку все твое ученье.
   – Тебе не понять, – пробурчал он. – Тут такая тоска – работаешь до потери сил, и больше ничего. Скука смертная. А эта история меня немного развлекала. Не тебе меня осуждать – у тебя есть твой мясник, за которого ты выйдешь замуж и будешь как сыр в масле кататься. Хорошо тебе меня учить, когда у меня вся жизнь – это бесконечные плитки. Что с того, что я загляделся на хорошенькое личико?
   Я хотела сказать, что я очень даже понимаю. По ночам мне иногда снились горы грязного белья, которые никогда не уменьшались, как бы старательно я его ни терла, кипятила и гладила.
   Но я ничего такого брату не сказала, а только с беспокойством спросила:
   – Уж не та ли это женщина, что стоит в воротах?
   Франс пожал плечами и выпил еще пива. Я представила себе кислую физиономию той женщины. Неужели это можно назвать хорошеньким личиком?
   – А вообще-то чего это ты заявилась, когда тебе надо работать в своем квартале папистов?
   Я приготовила объяснение, почему я пришла. Дескать, меня послали на окраину Делфта, откуда до фабрики совсем близко. Но мне стало так жалко брата, что я вдруг выложила ему всю историю о Ван Рейвене и картине. Излив душу, я почувствовала большое облегчение.
   Он внимательно меня выслушал и потом заявил:
   – Видишь, не такая уж между нами большая разница – и на тебя обращает внимание человек, стоящий гораздо выше тебя.
   – Но я не поддалась на приставания Ван Рейвена и не собираюсь этого делать!
   – Я не имею в виду Ван Рейвена, – с усмешкой сказал Франс. – Я говорю о твоем хозяине.
   – При чем тут мой хозяин? – воскликнула я.
   Франс улыбнулся:
   – Полно, Грета, не юли.
   – Перестань! Что ты еще придумал? Он никогда…
   – Этого и не нужно. Все видно по твоему лицу. Может, тебе удастся это скрывать от родителей и твоего мясника, но меня ты не обманешь. Я тебя слишком хорошо знаю.
   Да, он действительно хорошо меня знал.
   Я хотела возразить, но не нашла что.
* * *
   Хотя стоял декабрь и было холодно, я так быстро шла, огорошенная словами Франса, что оказалась в квартале папистов гораздо раньше, чем было надо. Мне было жарко, и я размотала шаль, чтобы ветер остудил мне лицо. Когда я шла к дому по Ауде Лангендейк, я увидела, что навстречу мне идет хозяин с Ван Рейвеном. Я опустила голову и перешла на другую сторону улицы, чтобы оказаться со стороны хозяина, а не Ван Рейвена. Но этим я только привлекла его внимание, и он остановился, придержав за руку хозяина.
   – Эй, большеглазая служанка! – крикнул он, поворачиваясь ко мне. – А мне сказали, что ты ушла по делам. Что-то мне кажется, что ты меня избегаешь, дорогуша. Как тебя зовут?
   – Грета, сударь.
   Я не поднимала глаз, глядя на башмаки хозяина. Они были начищены до блеска – Мартхе сделала это утром под моим руководством.
   – Так что скажешь, Грета, – ты действительно меня избегаешь?
   – Нет, сударь, меня просто посылали с поручениями.
   Я показала ему сумку с покупками, которые я сделала для Марии Тинс до того, как пошла к брату.
   – Тогда надеюсь, что буду видеть тебя почаще.
   – Да, сударь.
   Позади мужчин стояли две женщины. Я взглянула на их лица и поняла, что это сестра и дочь Ван Рейвена, которые позируют для картины вместе с ним. Дочь глядела на меня с изумлением.
   – Надеюсь, ты не забыл свое обещание, – сказал Ван Рейвен моему хозяину.
   У того дернулась голова, как у марионетки.
   – Нет, – помедлив, ответил он.
   – Отлично. Значит, начнешь работу над той картиной до того, как мы придем на следующий сеанс? – сказал он с плотоядной ухмылкой, от которой у меня мороз побежал по коже.
   Некоторое время все молчали. Я подняла глаза на хозяина. Он старался сохранить спокойное выражение лица, но я видела, что он рассержен.
   – Хорошо, – наконец выговорил он, не глядя на меня.
   Тогда я не поняла, что они имели в виду, но почувствовала, что это имеет отношение ко мне. На следующий день все объяснилось.
   Хозяин велел мне после обеда подняться в мастерскую. Я подумала, что он хочет, чтобы я помогла ему с красками, которые ему понадобятся для картины, изображающей концерт. Когда я вошла в мастерскую, его там не было. Я полезла на чердак. Стол, на котором мы растирали краски, был пуст – хозяин не выложил для меня никаких материалов. В полном недоумении я спустилась обратно в мастерскую.
   Он уже пришел и стоял, глядя в окно.
   – Садись, Грета, – не оборачиваясь, сказал он.
   Я села на стул, который стоял перед клавесином. До клавесина я не дотронулась – я прикасалась к нему, только когда вытирала пыль. Сидя на стуле, я рассматривала новые картины, которые хозяин повесил на заднюю стену. Слева висел пейзаж, а справа – картина, на которой женщина играла на лютне. На ней было платье с чересчур глубоким вырезом. Рядом стоял мужчина, обнимая ее за плечи. Еще там была старуха, которой мужчина протягивал монету. Картина принадлежала Марии Тинс и называлась «Сводня».
   – Нет, не на этот стул, – сказал хозяин, наконец отвернувшись от окна. – Здесь сидит дочь Ван Рейвена.
   «Я сидела бы здесь, если бы он собирался включить меня в картину», – подумала я.
   Хозяин принес еще один стул с львиными головами и поставил его недалеко от мольберта, но боком, так что, сидя на нем, я была повернута лицом к окну.
   – Садись сюда.
   – Зачем это? – спросила я, пересаживаясь.
   Раньше я никогда не садилась в присутствии хозяина. У меня опять побежали по спине мурашки.
   – Помолчи. – Он открыл ставню, чтобы свет падал прямо мне в лицо. – Гляди в окно.
   И он сел на стул перед мольбертом.
   Я поглядела на шпиль Новой церкви и сглотнула. Я чувствовала, что у меня напрягаются скулы и расширяются глаза.
   – Теперь посмотри на меня.
   Я повернула голову и посмотрела на него через левое плечо.
   Наши взгляды встретились. У меня вылетели из головы все мысли, кроме одной – что цвет его глаз похож на внутреннюю стенку устричной раковины.
   Он как будто чего-то ждал. Я почувствовала, как у меня каменеет лицо – от страха, что я не смогу сделать то, что ему нужно.
   – Грета, – тихо сказал он.
   Больше ему ничего говорить не понадобилось. Мои глаза наполнились слезами, но я их сдержала. Я поняла.
   – Не шевелись.
   Он собирался меня рисовать.
* * *
   – Ты пахнешь льняным маслом, – недоуменно сказал отец.
   Он не верил, что запах может въесться в мою одежду, кожу и волосы просто оттого, что я убираю мастерскую художника. И он был прав. Он словно догадался, что я теперь сплю в комнате, где находится льняное масло, и что я часами позирую, впитывая в себя этот запах. Он догадывался, но не смел сказать это вслух. Слепота отняла у него уверенность в себе, и он не доверял собственным мыслям.
   Годом раньше я, может быть, попыталась бы помочь отцу, сказать что-нибудь, подтверждающее его мысли, приободрить его и добиться, чтобы он сказал, что думает. Но теперь я просто смотрела, как он молча сражается сам с собой, словно жук, упавший на спину и неспособный перевернуться.
   Матушка тоже догадывалась, хотя пока не осознавала своей догадки. Иногда я не могла заставить себя посмотреть ей в глаза. Когда же заставляла, видела на ее лице смесь недоумения, гнева, любопытства, обиды. Она пыталась понять, что случилось с ее дочерью.
   Я привыкла к запаху льняного масла, даже поставила бутылочку с маслом возле своей постели. Утром, одеваясь, я смотрела сквозь масло в окно, восхищаясь его цветом. Это был цвет лимонного сока, в который капнули немного свинцово-оловянной желтой краски.
   Я теперь позирую в платье этого цвета, хотелось мне сказать родителям. Он рисует меня в таком платье.
   Вместо этого, чтобы отвлечь отца от запаха, я стала рассказывать ему о другой картине хозяина:
   – Молодая женщина играет на клавесине. На ней желто-черная жилетка – та же самая, что была на дочери булочника, – белая атласная юбка, а в волосах белые ленты. В изгибе клавесина стоит другая женщина, которая держит в руках ноты и поет. На ней зеленый плащ, отороченный мехом, и под ним голубое платье. Между двумя женщинами на стуле, повернувшись к нам спиной, сидит мужчина.
   – Ван Рейвен? – перебил меня отец.
   – Да, Ван Рейвен. Но нам видны только его спина, волосы и рука, придерживающая лютню за шейку.
   – Он плохо играет на лютне, – оживленно сказал отец.
   – Очень плохо. Поэтому он и сидит к нам спиной – чтобы не было видно, что он и держать-то ее толком не умеет.
   Отец хохотнул. Его настроение исправилось. Ему всегда нравилось слышать, что богатый человек плохо играет на каком-нибудь музыкальном инструменте.
   Но развеселить его не всегда было так просто. По воскресеньям я порой испытывала в родительском доме такое напряжение, что радовалась, когда у нас обедал Питер-младший. Он, по-видимому, заметил, с каким беспокойством поглядывает на меня матушка, как сердито бурчит отец, как мы иногда подолгу неловко молчим, что редко бывает в отношениях между родителями и дочерью. Питер никогда ничего об этом не говорил, сам никогда не хмурился и не смотрел на нас с недоумением, не терял дара речи. Наоборот, он легонько поддразнивал отца, льстил матушке и улыбался мне.
   Питер не спрашивал, почему я пахну льняным маслом. Его как будто не волновало, что я что-то от него скрываю. Он раз и навсегда решил мне доверять.
   Питер был очень хороший человек.
   И тем не менее я не могла удержаться и каждый раз смотрела на его ногти – есть ли под ними кровь.
   Ему надо вымачивать их в соленой воде, думала я. Когда-нибудь я ему это скажу.
   Он был хороший человек, но его терпению подходил конец. Он этого не говорил, но иногда, когда мы в воскресенье оказывались в темном закоулке у канала, я чувствовала нетерпение в его руках, которые слишком крепко охватывали мои ягодицы, слишком тесно прижимали меня к нему, так что даже через слои одежды я начинала чувствовать затвердение у него в паху. Было так холодно, что нам не удавалось коснуться кожи друг друга – мы только ощущали шершавую шерсть нашей одежды и скрытые ею очертания наших фигур.
   Мне не всегда было противно, когда Питер ко мне прикасался. Иногда, когда, глядя через его плечо на небо, я видела в облаках другие цвета помимо белого и думала о том, как я мелю белый свинец или массикот, я чувствовала жар в грудях и животе и тесно прижималась к нему. Питер всегда радовался, когда я отвечала на его ласки. И не замечал, что я стараюсь не глядеть на его лицо и руки.
   В то воскресенье, когда отец пожаловался на запах льняного масла и когда у моих родителей был такой растерянный и несчастный вид, Питер повел меня в темный закоулок. Там он начал сжимать мои груди и через одежду прихватывать пальцами соски. И вдруг остановился, бросил на меня лукавый взгляд и поднял руки к моим плечам. Прежде чем я поняла, что у него на уме, он сунул руки мне под капор и запустил пальцы в мои волосы.
   Я обеими руками ухватилась за капор:
   – Не смей!
   Питер улыбнулся, глядя на меня какими-то стеклянными глазами, словно он долго смотрел на солнце. Он сумел вытащить из-под капора прядь волос и стал накручивать ее на палец.
   – Когда-нибудь, Грета, – и скоро – я все это увижу. Не всегда же ты будешь оставаться для меня загадкой. – Он надавил мне рукой на низ живота. – В следующем месяце тебе исполнится восемнадцать, и я поговорю с твоим отцом.
   Я отшатнулась от него. У меня было такое чувство, будто меня заперли в темную жаркую комнату, где я не могла дышать.
   – Я еще слишком молода. Слишком молода для такого.
   Питер пожал плечами:
   – Многие выходят замуж в восемнадцать лет. Зачем ждать? Я нужен твоей семье.
   Впервые он намекнул на бедность моих родителей, на их – а следовательно, и мою – зависимость от него. Поэтому они и принимали от него мясо и разрешали мне уединяться с ним в темном закоулке по вечерам.
   Я нахмурилась. Мне не понравилось напоминание о его власти над нами.
   Питер понял, что сказал лишнее. Чтобы умилостивить меня, он заткнул прядь волос обратно под капор. Потом погладил меня по щеке.
   – Ты будешь счастлива со мной, Грета, – сказал он. – Вот увидишь.
   Когда он ушел, я, несмотря на холод, еще долго ходила вдоль канала. На нем взломали лед, чтобы дать пройти баркасам, но на поверхности воды уже образовался тонкий ледок. Я вспомнила, как мы с Франсом и Агнесой приходили сюда и бросали камешки, пока последняя льдинка не скрывалась под водой. Как давно это было!
* * *
   За месяц до этого хозяин попросил меня подняться в мастерскую.
   – Я буду на чердаке, – объявила я собравшимся на кухне после обеда.
   Таннеке даже не подняла головы от шитья.
   – Перед уходом подложи в очаг дров, – приказала она.
   Девочки учились плести кружева под надзором Мартхе и Марии Тинс. У Лисбет были ловкие пальцы и большое терпение – у нее получалось хорошо. Но Алейдис была еще слишком мала, чтобы справляться с такой тонкой работой, а у Корнелии на нее не хватало терпения. У ног Корнелии перед огнем сидела кошка, и Корнелия порой дергала у нее перед носом нитку, чтобы та начинала ее ловить. Наверное, она надеялась, что кошка в конце концов зацепит когтями за ее вязанье и порвет его.
   Подложив дров в очаг, я обошла Йохана, который играл с волчком на холодных плитках пола. Когда я была уже у двери, он так сильно крутанул волчок, что тот полетел прямо в огонь. Мальчик начал плакать. Корнелия расхохоталась, а Мартхе попробовала вытащить игрушку из пламени с помощью щипцов.
   – Тише, вы разбудите Катарину и Франциска! – одернула их Мария Тинс.
   Но ее никто не слушал.
   Я с облегчением сбежала из шумной кухни, хотя и знала, что в мастерской очень холодно.
   Дверь мастерской была закрыта. Остановившись перед ней, я сжала губы, разгладила пальцами брови и провела ладонями по щекам к подбородку, словно пробуя на ощупь яблоко – достаточно ли оно крепкое. Секунду я постояла перед тяжелой деревянной дверью в нерешительности, потом тихонько постучала. Ответа не было, хотя я знала, что он там и ждет меня.
   Был первый день нового года. Он загрунтовал фон на моей картине почти месяц назад, но с тех пор в ней ничего не изменилось: не было красных мазков, обрисовывающих форму предметов, не было «неправильных» красок, не было светотени. Холст был равномерно покрыт желтовато-белой грунтовкой – той самой, которую я видела каждое утро, убираясь в мастерской.
   Я постучала громче.
   Когда я открыла дверь, он хмуро сказал, не глядя мне в глаза:
   – Не надо стучать, Грета, заходи, и все.
   Он отвернулся и пошел к мольберту, на котором пустой, равномерно загрунтованный холст ждал, когда на нем появятся краски.
   Я тихо закрыла дверь за собой, заглушив шум детей снизу, и вошла в комнату. Сейчас, когда наступил решающий момент, я почему-то была совершенно спокойна.
   – Вы меня звали, сударь?
   – Да. Встань вон там.
   Он показал в угол, куда он сажал предыдущих натурщиц. Там стоял тот же стол, что и на картине, изображающей концерт, но он убрал с него музыкальные инструменты. Потом он вручил мне письмо:
   – Прочти это.
   Я развернула листок бумаги и наклонила к нему голову. Сейчас он догадается, что я только притворяюсь, будто могу прочитать скоропись.
   Но на бумаге ничего не было написано.
   Я подняла голову, чтобы это ему сказать, но прикусила язык. Хозяину незачем было что-то объяснять. И я опять склонилась над письмом.
   – А теперь попробуй вот это, – сказал он, давая мне книгу.
   У нее был изношенный кожаный переплет, а корешок был в нескольких местах разорван. Я открыла книгу наугад и всмотрелась в страницу. Ни одного знакомого слова я там не увидела.
   Он заставил меня сесть, потом встать и, держа книгу в руках, посмотреть на него. Потом забрал книгу и вручил мне белый кувшин с оловянной крышкой и велел сделать вид, что я наливаю из него вино в бокал. И все это время он был словно бы в недоумении – словно кто-то рассказал ему историю, конца которой он никак не мог вспомнить.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 [14] 15 16 17 18 19

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация