А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Девушка с жемчужной сережкой" (страница 13)

   Я избегала Корнелии так же, как и ее мать, хотя и старалась делать это незаметно. Мне не хотелось давать ей повод к очередной проделке. Я спрятала разбитый изразец, свой лучший кружевной воротничок и вышитый матушкой носовой платок так, чтобы она до них не добралась.
   Хозяин же после этого случая никак ко мне не переменился. Когда я поблагодарила его за заступничество, он тряхнул головой, точно отгоняя назойливую муху.
   Но мое отношение к нему изменилось. Я чувствовала, что я у него в долгу. И что бы он ни попросил меня сделать, я не имела права отказываться. Я не знала, что такого он может попросить, в чем мне захочется ему отказать, но тем не менее мне не нравилось быть от него в полной зависимости.
   Кроме того, он меня разочаровал, хотя мне не хотелось об этом думать. Я надеялась, что он сам скажет Катарине о моей работе с красками, что он покажет, что не боится ее и держит мою сторону.
   Мне-то этого хотелось, но…
* * *
   В середине октября, когда портрет жены Ван Рейвена был почти готов, Мария Тинс пришла к нему в мастерскую. Она, наверно, знала, что я работаю в чердачной комнате и мне слышны ее слова, но тем не менее она говорила с ним без обиняков.
   Она спросила его, за какую картину он теперь возьмется. Когда он не ответил, она сказала:
   – Ты должен писать большие полотна и чтобы на них было много людей – как ты делал раньше. Хватит уж нам одиноких женщин, занятых своими мыслями. Когда Ван Рейвен придет за картиной, предложи ему написать другую. Может быть, что-нибудь, что можно будет повесить рядом с более ранней твоей картиной. Он обязательно согласится – он же всегда соглашается. И заплатит тебе больше.
   Он все еще молчал.
   – Мы все в долгах, – напрямик сказала Мария Тинс. – Нам нужны деньги.
   – Он может потребовать, чтобы на картине была она, – сказал он.
   Он проговорил это очень тихо, но, хотя я расслышала его слова, их смысл дошел до меня гораздо позже.
   – Ну и что?
   – Я на это не согласен.
   – Зачем заранее придумывать сложности? Подождем – увидим.
   Через несколько дней Ван Рейвен с женой пришли смотреть законченную картину. Утром мы с хозяином приготовились к их визиту. Жемчуг и шкатулку он отнес назад Катарине, а я убрала все лишнее и расставила стулья. Затем художник подвинул мольберт с картиной на то место, где стояла натурщица, и попросил меня открыть все ставни.
   В то утро я помогала Таннеке приготовить для гостей праздничный обед. Я не думала, что мне придется их увидеть, и, когда собрались в мастерской, вино наверх понесла Таннеке. Но, вернувшись, она объявила, что помогать ей прислуживать за обедом буду я, а не Мартхе, которая уже достаточно взрослая, чтобы сидеть с ними за столом.
   – Так распорядилась моя хозяйка, – добавила она.
   Я удивилась. Когда они в прошлый раз приходили смотреть картину, Мария Тинс постаралась, чтобы я не попалась на глаза Ван Рейвену. Но Таннеке я этого не сказала.
   – А Ван Левенгук тоже там? – вместо этого спросила я Таннеке. – Вроде я слышала в прихожей его голос.
   Таннеке рассеянно кивнула, пробуя жареного фазана.
   – Неплохо, – сказала она. – Могу утереть нос этим хваленым поварам Ван Рейвенов.
   Пока она была наверху, я посыпала фазана солью – у Таннеке была привычка недосаливать.
   Когда все спустились в столовую и заняли свои места, мы с Таннеке стали заносить блюда. Катарина бросила на меня негодующий взгляд: она вообще плохо умела скрывать свои чувства, и ее возмутило, что я прислуживаю за столом.
   И у хозяина сделался такой вид, словно он сломал зуб о камень. Он холодно поглядел на Марию Тинс, которая с безразличным видом взяла бокал с вином.
   Зато Ван Рейвен радостно осклабился.
   – А, большеглазая служанка! – воскликнул он. – А я удивлялся, что это тебя не видно. Как дела, душечка?
   – Отлично, сударь, благодарю вас, – пробормотала я, положила ему на тарелку кусок фазана и поспешно отошла.
   Но недостаточно поспешно – он таки успел погладить меня по бедру. Прошло несколько минут, а я все еще ощущала настырное прикосновение его руки.
   Если жена Ван Рейвена и Мартхе ничего не заметили, то Ван Левенгук заметил все – и ярость Катарины, и раздражение хозяина, и нарочитое безразличие пожавшей плечами Марии Тинс, и блудливое прикосновение Ван Рейвена. Когда я подошла с блюдом к нему, он внимательно посмотрел мне в лицо – как будто пытаясь понять, как простой служанке удалось вывести из себя всех. Я была ему благодарна, потому что меня он явно ни в чем не винил.
   Таннеке тоже заметила, что мое присутствие нарушило спокойствие за столом, и, вопреки обыкновению, пришла мне на помощь. Она промолчала, но после этого сама выходила к столу – принести гарнир, наполнить бокалы, подать новые блюда. А мне предоставила хлопотать на кухне. Мне пришлось зайти в столовую только еще один раз, когда нам обеим надо было собрать грязные тарелки. Таннеке сразу направилась к Ван Рейвену, а я собрала тарелки на другом конце стола. Но Ван Рейвен не спускал с меня глаз.
   И хозяин тоже.
   Я старалась не обращать на них внимания и вместо этого прислушивалась к словам Марии Тинс. Она обсуждала будущую картину.
   – Вам ведь понравилась картина про урок музыки? – обратилась она к Ван Рейвену. – Так почему бы не написать еще одну картину музыкального содержания? Скажем, изображающую концерт – трое или четверо музыкантов и несколько слушателей…
   – Никаких слушателей, – перебил хозяин. – Я не рисую многолюдные сцены.
   Мария Тинс скептически на него посмотрела.
   – К чему спорить, – добродушно вмешался Ван Левенгук. – Музыканты ведь интереснее слушателей.
   Я была ему благодарна за то, что он поддержал хозяина.
   – Мне тоже не важны слушатели, – объявил Ван Рейвен, – но я не отказался бы позировать для такой картины. Я буду играть на лютне. – Помолчав, он добавил: – И пусть она тоже будет на картине.
   Не глядя на него, я знала, что он показал на меня.
   Таннеке поймала мой взгляд и дернула головой в сторону кухни, и я ушла, оставив ее собирать остальные тарелки. Мне хотелось посмотреть на хозяина, но я не посмела. Позади себя я услышала оживленный голос Катарины:
   – Какая прекрасная мысль! Как на той картине, где вы изображены со служанкой в красном платье. Помните?
* * *
   В воскресенье, когда мы с матушкой остались одни на кухне, она решила серьезно со мной поговорить. Отец сидел на крыльце, греясь в слабых лучах позднего октябрьского солнца, а мы готовили обед.
   – Ты знаешь, что я не слушаю рыночные сплетни, – начала она, – но трудно не обращать на них внимания, когда упоминается имя твоей дочери.
   Я сразу подумала о Питере. Но ничто из того, что мы делали в темном закоулке, не заслуживало сплетен. Я ведь ничего особенного ему не позволяла.
   – Я не знаю, о чем ты говоришь, – честно сказала я.
   Матушка поджала губы:
   – Говорят, что твой хозяин собирается тебя рисовать.
   Казалось, ей было неприятно даже выговорить это.
   Я перестала помешивать в кастрюле.
   – Кто это говорит?
   Матушка вздохнула: ей не хотелось передавать подслушанные сплетни.
   – Торговки яблоками на рынке.
   Я ничего не сказала, и матушка приняла мое молчание за признание справедливости слуха.
   – Почему ты мне об этом не сказала, Грета?
   – Матушка, я сама об этом в первый раз слышу. Мне никто ничего не говорил.
   Она мне не поверила.
   – Честное слово, матушка, – настаивала я. – Хозяин ничего мне не говорил. Мария Тинс ничего не говорила. Я просто убираюсь в мастерской. Больше к его картинам я никакого отношения не имею.
   Про работу с красками я ей никогда не говорила.
   – Как ты можешь верить каким-то старым сплетницам и не верить собственной дочери?
   – Когда на рынке о ком-то начинают сплетничать, значит, для этого есть причина – даже если и не та, которую называют.
   Матушка пошла звать отца к обеду. Больше она на эту тему в тот день не заговаривала, но я начала опасаться, что она права: мне наверняка скажут последней.
   На следующий день, отправившись в мясной ряд, я решила поговорить об этом слухе с отцом Питера. Я не смела спрашивать Питера-младшего: если матушка слышала эту сплетню, то, конечно, слышал и он. И уж конечно, она его не обрадовала. Хотя он никогда об этом не говорил, я знала, что он ревнует меня к хозяину. Питера-младшего в палатке не было. Питер-старший тут же сам об этом заговорил.
   – Что я слышу! – сказал он со смешком, как только я подошла к прилавку. – Говорят, с тебя картину будут рисовать. Глядишь, так возгордишься, что и смотреть не захочешь на моего сына. А он из-за тебя отправился на Скотный рынок чернее тучи.
   – Расскажите, что вы слышали!
   – Что, хочешь еще раз послушать? – Он заговорил громче: – Может, мне на весь рынок разнести эту историю?
   – Тсс! – зашипела я. Я видела, что он, хоть и петушится, сильно на меня обижен. – Просто расскажите, что вы слышали.
   Питер-старший понизил голос:
   – Слышал, что повариха Ван Рейвенов говорит, будто твой хозяин будет рисовать тебя вместе с Ван Рейвеном.
   – Я про это ничего не знаю, – твердо сказала я.
   Но я знала – как и матушка, он мне не верит.
   Питер сгреб с прилавка пригоршню свиных почек и сказал, взвешивая их в руках:
   – Это не мне надо говорить.
* * *
   Я подождала несколько дней и потом решила спросить Марию Тинс. Мне хотелось узнать, скажет ли мне кто-нибудь про это напрямую. Я зашла к ней в комнату с распятием после обеда, когда Катарина спала, а девочки отправились с Мартхе на Скотный рынок. Таннеке сидела на кухне и шила, приглядывая за Йоханом и Франциском.
   – Можно мне с вами поговорить, сударыня? – тихо сказала я.
   – Ну что еще? – Она разожгла свою трубку и смотрела на меня через дым. – Опять что-то случилось? – спросила она усталым голосом.
   – Не знаю, сударыня, но до меня дошел какой-то странный слух.
   – До нас всех доходят странные слухи.
   – Я слышала, что хозяин собирается рисовать меня вместе с Ван Рейвеном.
   Мария Тинс хохотнула:
   – Действительно странный слух. Что, на рынке болтают?
   Я кивнула.
   Она откинулась в кресле и пыхнула трубкой:
   – Ну а сама ты что об этом думаешь?
   Я не знала, как ей ответить.
   – А что мне думать, сударыня? – тупо спросила я.
   – Других я не стала бы об этом спрашивать. Таннеке, например, когда он ее рисовал, была рада-радешенька позировать ему несколько месяцев, наливая молоко из кувшина. Несколько месяцев! И никаких сомнений у нее не возникало, благослови Господи ее простодушие. Ты много думаешь про себя, но никому своих мыслей не поверяешь. Хотела бы я знать, что у тебя в голове.
   Тогда я сказала ей то, чего она не могла не понять:
   – Я не хочу позировать вместе с Ван Рейвеном, сударыня. Его намерения относительно меня нельзя назвать благородными.
   – У него никогда не бывает благородных намерений в отношении молодых девушек.
   Я нервно вытерла руки фартуком.
   – Но твоя честь вне опасности. У нее есть защитник, – продолжала она. – Оказывается, моему зятю так же мало нравится мысль рисовать тебя с Ван Рейвеном, как тебе – позировать вместе с ним.
   Я не смогла скрыть облегчения.
   – Однако, – предупредила меня Мария Тинс, – Ван Рейвен – его патрон, богатый и могущественный человек. Мы не можем себе позволить проявить к нему неуважение.
   – Что же вы ему скажете, сударыня?
   – Я еще не решила. А пока что тебе придется потерпеть и не отрицать, что такое может случиться. Нам совсем ни к чему, чтобы до Ван Рейвена дошел с рынка слух, что ты отказываешься позировать вместе с ним.
   Видимо, по моему лицу она поняла, что мне это совсем не нравится.
   – Не вешай нос, – буркнула Мария Тинс, стуча трубкой по столу, чтобы выбить пепел. – Что-нибудь придумаем. Веди себя тихо, занимайся своими делами и никому ни слова.
   – Хорошо, сударыня.
   До этого я избегала Питера-младшего. Это было совсем не трудно – всю неделю на Скотном рынке шли аукционы: вошедшие в тело за лето и осень животные были готовы к забою перед началом зимы. Питер ходил туда каждый день.
   Но на следующий день после разговора с Марией Тинс я отправилась искать его на Скотном рынке, благо тот был от нас совсем близко – сразу за углом Ауде Лангендейк. После обеда там было спокойнее, чем утром, когда проходили аукционы. Многих животных уже забрали их новые владельцы, и на рынке остались лишь продавцы, которые стояли под окружавшими площадь платанами, пересчитывая выручку и обсуждая сделки. Листья на деревьях пожелтели и опали, смешавшись с навозом и мочой, запах которых разносился по всей округе. Питер-младший сидел с каким-то приятелем за столиком около кабачка. Перед каждым стояла кружка пива. Занятый разговором, Питер меня не увидел – даже когда я молча подошла и встала рядом с их столиком. В конце концов меня заметил приятель Питера и толкнул его локтем.
   – Мне надо с тобой поговорить, – поспешно сказала я, не дожидаясь даже, пока на его лице отразится удивление.
   Его приятель тут же вскочил и предложил мне свой стул.
   – Может, пройдемся? – спросила я, кивая в сторону площади.
   – Пожалуйста, – сказал Питер.
   Он кивнул своему приятелю и пошел за мной. По его лицу трудно было сказать, рад он встрече со мной или нет.
   – И как сегодня прошли аукционы? – неловко спросила я.
   Я совсем не умела болтать о пустяках.
   Питер пожал плечами, взял меня за локоть, чтобы я не угодила в кучу навоза, потом отпустил мою руку.
   Нет, придется говорить напрямик.
   – На рынке сплетничают про меня, – бухнула я.
   – На рынке всегда о ком-то сплетничают, – ответил он сдержанным тоном.
   – Это неправда. Я не собираюсь позировать вместе с Ван Рейвеном.
   – Отец говорит, что Ван Рейвен обращает на тебя внимание.
   – Все равно я не буду позировать вместе с ним.
   – У него большая власть.
   – Поверь, Питер, я говорю правду.
   – У него большая власть, – повторил он, – а ты всего лишь служанка. И ты надеешься, что твоя возьмет?
   – А ты думаешь, что я стану такой же, как служанка в красном платье?
   – Только если позволишь ему напоить тебя, – сказал Питер, глядя мне в лицо.
   – Мой хозяин не хочет рисовать меня вместе с Ван Рейвеном, – немного поколебавшись, сказала я.
   Мне не хотелось упоминать хозяина.
   – Вот и отлично. Я тоже не хочу, чтобы он тебя рисовал.
   Я закрыла глаза. Мне становилось нехорошо от густого запаха навоза.
   – Ты попалась, Грета, – более ласковым голосом сказал Питер. – Тебе нечего там делать. Они все чужие.
   Я открыла глаза и отступила на шаг.
   – Я пришла сказать тебе, чтобы ты не верил сплетням, а не слушать твои обвинения. И вижу, что пришла зря.
   – Не говори так. Я тебе верю. – Он вздохнул. – Но ты не вольна распоряжаться собственной судьбой. Неужели тебе это не ясно? – Не дождавшись от меня ответа, он добавил: – А если бы твой хозяин хотел нарисовать тебя с Ван Рейвеном – ты смогла бы отказаться?
   Я сама задавала себе этот вопрос, но ответа на него не нашла.
   – Спасибо, что ты напомнил мне, как я беззащитна, – огрызнулась я.
   – Со мной ты не была бы беззащитна. Мы вели бы собственное дело, зарабатывали собственные деньги, сами распоряжались бы собственной жизнью. Разве тебе этого не хочется?
   Я смотрела на него, на его ясные глаза, золотистые кудри, оживленное надеждой лицо. Какая же я дура, что отталкиваю его.
   – Я пришла поговорить с тобой вовсе не об этом. Я еще слишком молода, – прибегла я к прежней отговорке и подумала, что может наступить время, когда я уже буду недостаточно молода.
   – Я никогда не знаю, о чем ты думаешь, Грета, – просительно сказал он. – Ты всегда так спокойна. От тебя слова не добьешься. Но про себя ты думаешь много всякого. Иногда я вижу это в глубине твоих глаз.
   Я поправила капор, проверяя, не выбились ли из-под него отдельные волоски.
   – Все, что я хотела сказать, – это что картины не будет, – заявила я, ничего не ответив на его последние слова. – Мария Тинс мне это обещала. Но не говори об этом никому. Если кто-нибудь на рынке спросит тебя обо мне, не отвечай ничего. Не пытайся меня защищать. Иначе об этом может прослышать Ван Рейвен, и ты нам только навредишь.
   Питер уныло кивнул и поддел носком башмака кучку грязной соломы.
   «Придет день, когда я не смогу его уговорить, и он махнет на меня рукой», – подумала я.
   В награду за сговорчивость я позволила ему затащить меня в проулок недалеко от Скотного рынка и там обнимать себя и гладить мне грудь. Я старалась получить от этого удовольствие, но меня все еще подташнивало от запаха навоза.
   Что бы я ни говорила Питеру-младшему, сама я совсем не была уверена, что Марии Тинс удастся сдержать свое обещание. У нее было замечательное чутье и сильная воля, она умела настоять на своем, однако не могла соперничать с Ван Рейвеном. Я плохо представляла себе, как они сумеют выкрутиться и не выполнить желание Ван Рейвена. Он пожелал картину, где его жена смотрела бы прямо на художника, и хозяин написал такую картину. Он хотел картину со служанкой в красном платье – и получил ее. Если он теперь хочет меня, почему бы ему меня не заполучить?
* * *
   И вот настал день, когда трое мужчин привезли к дому клавесин, прочно привязанный к телеге. За ними следовал мальчик, который тащил контрабас размером больше его самого. Эти инструменты не принадлежали Ван Рейвену – он одолжил их у какого-то своего родственника, любителя музыки. Весь дом собрался посмотреть, как рабочие втаскивают клавесин по крутой лестнице. Корнелия стояла у подножия лестницы – если бы они уронили инструмент, он упал бы прямо на нее. Я хотела оттащить ее в сторону, и, если бы это был любой другой из детей, я так и сделала бы. Но тут не стала вмешиваться. Наконец Катарина приказала Корнелии отойти в безопасное место.
   Клавесин подняли по лестнице и по указанию хозяина затащили в мастерскую. Когда рабочие ушли, он позвал Катарину. За ней наверх поднялась Мария Тинс. Через несколько мгновений мы услышали звуки клавесина. Девочки сидели на ступеньках лестницы, а мы с Таннеке стояли в прихожей и слушали.
   – Кто это играет? – спросила я Таннеке. – Катарина или твоя хозяйка?
   Я не могла поверить, что это играла одна из женщин: может быть, играл хозяин, а Катарину он просто пригласил послушать?
   – Конечно, это играет молодая госпожа, – понизив голос, ответила Таннеке. – С чего бы иначе он стал звать ее наверх? Она хорошо играет. Ее учили музыке, когда она была девочкой. Но ее отец оставил клавесин у себя, когда разошелся с моей хозяйкой. Неужели ты не слышала, как молодая госпожа жалуется, что у них нет денег на клавесин?
   – Нет.
   Подумав, я спросила:
   – Может быть, он собирается нарисовать ее вместе с Ван Рейвеном?
   Таннеке наверняка слышала рыночные сплетни, но не обмолвилась об этом ни словом.
   – Нет, хозяин никогда ее не рисует. Она не может сидеть спокойно.
   На следующий день он пододвинул к инструментам стол и стулья и поднял крышку клавесина, на которой был нарисован пейзаж: камни, деревья и небо. Он постелил скатерть, а контрабас задвинул под стол.
   Через несколько дней Мария Тинс позвала меня к себе в комнату с распятием.
   – Послушай, девушка, – сказала она, – я хочу дать тебе несколько поручений. Сходи сегодня после обеда в аптеку и купи цветов бузины и иссоп – Франциск опять простудился и кашляет. Потом сходи к пряхе Мари за шерстью – надо связать воротник для Алейдис. Ты заметила, что из старого тянется нитка и он постепенно распускается? – Она помолчала, словно прикидывая, сколько мне на это понадобится времени. – А потом сходи к Яну Мейеру и спроси, когда приезжает его брат. Он живет возле башни Ритвельд. Это, кажется, недалеко от твоего дома. Можешь зайти к родителям.
   Мария Тинс никогда раньше не позволяла мне навещать родителей, кроме как в воскресные дни. Тогда до меня дошло:
   – Вы ждете сегодня Ван Рейвена, сударыня?
   – Не попадайся ему на глаза, – свирепо проговорила она. – А еще лучше, чтобы тебя не было дома. Если он спросит, скажем, что ты ушла по делам.
   Я чуть не рассмеялась. Все мы, включая Марию Тинс, улепетывали от Ван Рейвена, как кролики от собаки.
   Матушка очень удивилась, увидев меня. К счастью, у нас сидела соседка, и мать не могла как следует меня допросить. Отец отнесся к моему появлению совершенно безразлично. Он сильно изменился с тех пор, как я поступила в услужение и умерла Агнеса. Его больше не интересовало, что происходит за пределами нашей улицы, и он редко спрашивал меня о моей жизни на Ауде Лангендейк или о делах на рынке. Он был согласен слушать только о картинах.
   – Матушка, – заявила я, когда мы все сидели перед очагом. – Хозяин начинает картину, про которую ты меня спрашивала. Сегодня придет Ван Рейвен, и они решат, как все будет расположено. Там сейчас собрались все, кто будет на картине.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 [13] 14 15 16 17 18 19

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация