А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Американская история" (страница 29)

   Глава тридцать первая

   Джефри просигналил фарами с улицы, и я попрощалась с Зильбером и вышла. Немного моросило, после тепла дома было холодно, и я с благодарностью отдалась комфорту машины. Джефри не поздоровался – виделись лишь пару часов назад. Мы молча тронулись.
   – Красиво ночью, – сказала я, чтобы разрядить тишину и еще потому, что ночью действительно красиво. – Дождь, и огни, и пустые улицы. Спокойно и как будто в ожидании чего-то.
   Он молчал, машина ехала медленно, как бы смакуя сам процесс движения.
   – Днем не так, днем суетливо, – продолжала я. – А ночью все тонко, паутинно, хрупко, как сама темнота. В такую ночь лучше всего стихи писать. – Я подобралась к нужной теме и, выдержав паузу, добавила: – Ты, я слышала, стихи пишешь?
   – Да, – сказал он. – Тебе дед сказал?
   – Дед, – призналась я.
   Джефри ничего не ответил. Мы встали у светофора.
   – У меня, кстати, есть стихотворение про ночь, вот про такую ночь, правда, очень короткое, всего одно четверостишие, – сказал он.
   Это было мило с его стороны, сказать об этом вот так прямо, не кокетничая. Мне осталось только попросить прочитать.
   Он кивнул и выдержал паузу.

О, ночь, тебя одну люблю,
С тобой одною молодею,
И если все-таки сумею,
Я в ночь когда-нибудь уйду

   То ли от самого стихотворения, то ли от того, как эмоционально он его прочитал, но я почувствовала себя странно: одна с молодым мужчиной, ночью, в машине, да еще светофор настойчиво продолжал светить красным.
   – Мне очень понравилось, – сказала я.
   Я сказала бы так в любом случае, но мне действительно понравилось. Как ни странно, было что-то в этих несложных четырех строчках из прошлого, из моего прошлого, была в них энергия, скорее страстность, да, именно ностальгическая страстность. Почему-то я представила Москву, она по-прежнему ассоциировалась со страстностью. «Ностальгия бывает только по прошлому», – вспомнила я предостережение Зильбера.
   Я посмотрела на Джефа. Откуда взялись такие слова у этого, насквозь американского, мальчика? Откуда этот благополучный, нескладный, длиннорукий, смущенный интерн, кроме книжек и занятий небось в своей жизни ничего не видевший, знает вот такое про ночь?
   – Мне правда понравилось, – снова сказала я и повторила по не успевшей остыть памяти: – Я в ночь когда-нибудь уйду. Хорошо. Правда, хорошо.
   Зажегся зеленый. Джефри положил ладонь на переключатель скоростей, снял с нейтралки и поставил первую. Рука его в неровном своем движении коснулась моей ноги, чуть выше колена. Я вздрогнула, то ли от неожиданности, то ли от пробежавшей дрожи.
   Он заметил.
   – Извини, – сказал он.
   Я молчала. Мы проехали минут пять.
   – Я отвыкла от стихов, – произнесла я, видя, что он сам ничего не скажет.
   И тут другая мысль догнала меня непрошеным признанием: и не только от стихов, от всего отвыкла.
   – Знаешь, – вдруг сказал Джефри, – прекрасное требует тренировки. Умение чувствовать может атрофироваться, как мышца, если им долго не пользоваться.
   Он замолчал.
   Да, подумала я, он прав, он очень прав: и прекрасное, и любовь, и вообще умение чувствовать требуют тренировки.
   Умение получать удовольствие и от этого ночного города, и от книги, и от человека, и от стихотворения – все требует тренировки, а без тренировки умение исчезает, как он сказал, атрофируется. А я тренируюсь в другом – в умении писать статьи, искать нужную литературу, сопоставлять данные и делать выводы. Я учусь выхватывать из страницы нужные фразы и составлять их с другими фразами, тренируюсь в умении планировать и проводить эксперименты, раскладывать все по полочкам, и анализировать, и докапываться до сути.
   И все это вроде бы хорошо, но, увлекшись своими тренировками, я забыла о том, что мир не ограничивается ими, что еще есть чувства и эмоции, есть прекрасное и красота, на которых и оттачивается чувственность, и они так же важны, как и умение анализировать и докапываться до сути, потому что без них мир безжалостно препарирован. И мой мир препарирован, потому что я как раз и потеряла умение чувствовать красоту, и страсть, и порыв.
   Когда я последний раз читала стихи, когда я вообще читала что-нибудь стоящее – не помню. Кажется, что никогда.
   Мне стало грустно, я ощутила себя инвалидом, калекой, я очень явно вдруг это почувствовала, будто у меня обнаружилась потеря какого-то очень важного органа, без которого жить еще можно, но уже неполноценно.
   – Ты прав, Джефри. Ты очень прав, и это печально, – сказала я.
   Он посмотрел на меня, и по наступившему молчанию, и по его взгляду я поняла, что он хочет положить руку мне на ногу, но не положит. И еще я поняла, что сама могу взять его руку, и она будет послушна мне, и ляжет там, где я пожелаю, и сделает то, что я пожелаю. Теперь я точно знала, что он хотел этого всегда – когда мы болтали, или шли рядом, или сидели и пили кофе. Я вдруг как-то сразу вспомнила украдкие взгляды, неловкие замечания, на которые никогда не обращала внимания, но которые сейчас стали такими очевидными.
   Но я, конечно, не взяла его руку, я вообще замерла на сиденье, потому что ничего не хотела и ничего не могла. Безусловно, мне было приятно, что я нравлюсь ему, возможно, он даже влюблен в меня, но сознания этого мне было достаточно. В любом случае, подумала я, ничего не может произойти просто потому, что в моей жизни есть Марк. И еще потому, что я умею контролировать свои желания, потому что именно этим взрослый человек отличается от ребенка – умением контролировать желания.
   Мы подъехали к моему дому, Джефри выключил мотор, и мы посидели минуту в темноте под уютный звук накатывающего дождя. Я не понимала, почему я даю ему эту минуту, может быть, потому что знала: он не воспользуется ею.
   – Спасибо, – сказала я в конце концов, – и пожалуйста, принеси мне свои стихи почитать. Я хочу начать заново тренировать мышцу и восстанавливать в себе чувство прекрасного.
   Он улыбнулся, кивнул головой, и я вышла и махнула ему рукой, как полагается, перед тем как открыть дверь подъезда.

   Марк не сказал ни слова, и именно поэтому-но не только, а вообще по всему его виду – я поняла, что он, конечно же, раздражен.
   – Я задержалась у Зильбера, – сказала я первая, чтобы предупредить возможные вопросы.
   Марк поднял брови в поддельном изумлении, показывая всем видом, что вопросов не ожидается. Это его ребячество тронуло меня больше, чем все возможные расспросы и претензии, я почувствовала себя настоящей свиньей: позвонить-то хотя бы я могла.
   А действительно, вдруг мелькнуло во мне, почему я не позвонила? Не потому ли, что не хотела вмешивать его, даже косвенно, в происходящее? В рассказы Зильбера, в поездку с Джефри? Не казалось ли мне, что его присутствие, пусть неявное, что-то испортит?
   – Марк, – сказала я чуть протяжно, чтобы задержать его внимание на моем голосе, – я заговорилась у Зильбера, даже времени не заметила. Знаешь, он забавный, с ним интересно, а потом Джефри меня отвез. Извини, что я не позвонила, я знаю-я должна была позвонить, извини. – Я подошла, и положила ему руку на грудь, и провела ладонью вниз к животу. – Ладно?
   – Конечно, – ответил он и отстранился от меня.
   Он все еще сердился.
   – Что старик рассказывал? – все же спросил он через несколько минут, когда я уже разделась и прошла в комнату.
   Я была рада вопросу: может быть, он снимет напряжение, которое неожиданно быстро сгустилось в воздухе и продолжало сгущаться. Казалось, раздраженность Марка создала вокруг него поле, которое распространялось, и вбирало в себя все вокруг, и подавляло все вокруг, в том числе и меня.
   – Так, – сказала я миролюбиво, – в основном о своем прошлом. Как он себя в нем видит.
   – Ну и как же он себя там видит?
   Голос Марка был пропитан иронией, просто захлебывался ею. Мне стало неприятно – зачем обиду на меня переносить на других людей, они-то здесь при чем?
   – Марк, – сказала я спокойно, – я знаю, ты раздражен, и я извинилась, но не надо выплескивать свои эмоции на других, это нечестно.
   – Кто же просвещал тебя сегодня в вопросах чести, Зильбер или мальчик Джеф?
   Это была явная провокация, и я поддалась на нее-столько пренебрежения, столько высокомерия было в его фразе по отношению к людям, которых я уважала, а значит, и ко мне. И откуда, с чего, где он взял это право-смотреть на людей сверху вниз, даже на тех, кого он никогда не встречал?
   – Это зло, Марк, – взорвалась я. – И почему? Только лишь оттого, что я задержалась на полтора часа? Но я не девочка, в конце концов! И, в конце концов, ты знаешь: я была на семинаре. И вообще, Марк, откуда это пренебрежительное отношение к людям, абсолютно ко всем, даже к тем, кого ты не видел ни разу? Я понимаю, ты человек способный и, наверное, высокого мнения о себе, вероятно, вполне заслуженно. Но почему ты думаешь, что один такой? Ты сидишь, не вылезая, в этой квартире, никого не видишь, ни с кем не общаешься, у тебя нет друзей, ты замкнулся на книгах. Откуда ты знаешь, что там, за пределом твоего мира, нет таланта, нет других людей, которые не уступают тебе?
   Я хотела добавить: «А может быть, превосходят», – но удержалась.
   – Ты выйди, посмотри, может быть, удивишься.
   Как ни странно, это был первый в моей жизни с Марком бунт – скорее не бунт, а так, бунтик, – когда я впервые, более умышленно, чем искренне, поставила под вопрос его исключительность, скорее всего чтобы ответить злостью на злость. Но мой выпад почему-то положительно подействовал на него. Он улыбнулся своей самой милой улыбкой и сказал уже совсем другим, спокойным, мягким и, главное, добродушным ГОЛОСОМ:
   – Я был там. Впрочем, ты права: я был давно, может, все изменилось. – Он снова улыбнулся, и опять так же мило. – Ладно, не злись, пошли спать.
   И мы пошли спать, и это был тот редкий случай, когда мы заснули сразу, во всяком случае, я.
   Утром мы проснулись, как всегда, одновременно и пошли на кухню пить кофе. Марк выглядел на удивление свежим, гораздо свежее, чем обычно по утрам. Он был очень хорошенький этим утром, глаза его ярко светились, и весь он казался как-то особенно молодым, веселым, даже озорным.
   – Ты была права вчера, – сказал он безмятежно. – Я чего-то засиделся, мы вообще давно никуда не ходили. У тебя когда выступление, через два дня? – спросил он. Я кивнула. – Давай так: сегодня вечером и завтра мы к нему готовимся, потом я приду послушаю твой доклад, а после мы завалимся куда-нибудь, отметим. Заодно я и на людей посмотрю.
   Он еще радостнее улыбнулся, как бы говоря: «Помнишь, о какой чепухе мы вчера спорили. Смешно, правда?»
   – Конечно, – согласилась я.
   Странно, правда, что он только сейчас вспомнил о конференции. Я уже думала об этом: последнее время он ни разу не упоминал о ней, не интересовался ни моим докладом, ни как я к нему готовлюсь. И вот только сегодня наконец вспомнил. Я ощутила неясный смутный осадок, который медленно заполнял и утро, и меня в нем. Я не смогла сразу разгадать его природу, просто чувствовала что-то неудобное, как будто надела сдавливающую, натирающую одежду.
   Только лишь по дороге в университет я поняла, откуда взялось утреннее неприятное ощущение. Я поняла, что не хочу, чтобы Марк приходил на мой доклад, не хочу по разным причинам, но особенно не хочу, чтобы он встретился там с Зильбером и Джефри. Я не знала точно почему, возможно, я опасалась возникновения некого непредвиденного напряжения между ними.
   Конечно, я не боялась, что они начнут ругаться друг с другом, но я предчувствовала, что конфликтная ситуация может возникнуть в душе каждого из них, как она существует сейчас только в моей душе. Я не знала, что именно случится: начнет ли Зильбер по-стариковски ревновать меня к Марку, ведь он о нем ничего не знает, во всяком случае, от меня. Или у Марка усилится раздражение по отношению к Зильберу, когда он увидит, как нежно, по-родственному тот относится ко мне. Или возникнет какая-нибудь нелепая напряженка с Джефри, которому я и о Марке тоже ничего не говорила.
   И не то что я умышленно скрывала подробности своей личной жизни, но я всегда догадывалась, скорее интуитивно, что присутствие Марка – такого несхожего, отличного от всех остальных – невольно нарушит созданную за это время душевную связку между мной и Зильбером, да и Джефри тоже.
   Но, с другой стороны, получалось, что я как бы стесняюсь Марка, стесняюсь своих с ним отношений и поэтому избегаю демонстрировать их, предпочитая сохранять их на нелепом – я сама понимала это – конспиративном уровне. И, когда я поняла это, – мне стало стыдно за себя.

   Вечером Марк выслушал мое выступление и похвалил, сказав, что я удачно выбрала направление, и написала хороший текст, и хорошо говорю, и что мой акцент только добавляет шарма и еще больше располагает ко мне. Но про акцент я сама давно поняла.
   В общем, он благословил меня на подвиги и посоветовал не нервничать, а если все же буду, то относиться к этому нормально – все нервничают поначалу. Я пообещала, что постараюсь, хотя уже сейчас, за целых два дня до выступления, чувствовала, как у меня каждый раз перехватывает горло, когда я только начинаю думать о том, как выйду на подиум.
   С приближением дня и часа распятия признаки волнения наслаивались, становясь разнообразнее, подключая все новые, до этого не ощущаемые участки организма. В конце концов утром в день выступления я даже кофе не смогла выпить, так у меня завихрилось все в желудке, как будто в животе закручивалась упругая пружина и она своими широкими кольцами сдавливала дыхание, сжимала грудную клетку и тяжело задевала что-то под сердцем. Поощрения Марка типа «не волнуйся, малыш, все будет в порядке» не только не успокаивали, но, наоборот, заводили еще больше, вызывая злобную нервозность, которую, впрочем, не было ни желания, ни сил выплескивать.
   В университет я поехала раньше Марка, мы договорились, что он приедет прямо к моему выступлению. С Зильбером мне тоже не хотелось встречаться – и он небось начнет успокаивать, – и поэтому я, воспользовавшись оставшимся до начала временем, пошла в кафетерий. Но поскольку на еду я и смотреть не могла, то взяла только кофе, который все ж надеялась выпить.
   Чтобы отвлечься, я пыталась читать прихваченную с собой книгу, но, перечитав одну и ту же страницу четыре раза и так и не сообразив, в чем там, собственно, дело, я перестала сопротивляться и полностью отдалась волнению, помня, что, по Матвею, человек получает удовольствие от состояния, в котором находится. Лучше не становилось, я смотрела на часы и опять смотрела, пока меня, увлеченную своей нервозностью, не испугал Джефри, неслышно севший за мой столик.
   – Так и знал, что ты здесь, – сказал Джефри. – Волнуешься, – догадался он, наблюдая, как меня бьет колотун.
   – Немного, – поскромничала я.
   – Слушай, я тебе не говорил раньше, у меня в Нью-Гэмпшире маленькая-маленькая ферма, то есть скорее яблочный сад, и я там яблочный сироп изготовляю.
   Он выставил на стол жестяную баночку. Я взяла ее в руки. Баночка была фирменно сделана, с красивой наклейкой, на которой было нарисовано что-то вроде цветущей яблони и тележки под ней. Внизу было написано: «Яблочная ферма Джефри». Я ничего не поняла. Все это: и Гарвард, и мой доклад, и шумный кафетерий, и этот длиннорукий интерн, выращивающий яблоки на своей ферме и делающий из них сироп, и вот вполне заводская баночка с фирменной наклейкой яблочной фермы Джефри-все это в моем воспаленном мозгу отозвалось бессмысленным сюром.
   – Подожди, – сказала я, обалдело мотая головой, – какая ферма, какие яблоки, какой сироп? Ты чего меня разыгрываешь? Я ведь тебя знаю: ты – Джефри, работаешь интерном у Зильбера, я тебя вчера видела, никакой ты не фермер.
   – Неправда, – упрямо заявил Джефри, – честное слово, я выращиваю яблоки и делаю яблочный сироп. Вот, можешь попробовать.
   – Сам выращиваешь? – засомневалась я.
   – Сам, – настаивал он.
   – И сироп изготавливаешь сам? Наемный труд не используешь?
   Это было очень важно для меня, особенно сейчас.
   – Все сам. Честно. Попробуй, он вкусный, открыть банку?
   – Нет, – сказала я. – Я еще не во всем разобралась. Зачем ты это делаешь? В чем, отвечай, твоя корысть?
   – Просто так. – Он чуть подался вперед. – Когда-то в детстве я оказался случайно на яблочной ферме и видел, как там делают сироп. Знаешь, сначала срываешь яблоки, потом кладешь их в плетеную корзину – они пахнут свежестью, жизнью, и сама корзина с яблоками жизнерадостна, и…
   – В общем, пейзанская идиллия, – резюмировала я. – Прекрасный юноша с плодами щедрой природы. Кстати, рядом юной пастушки с отарой таких же юных овечек не наблюдалось для полноты сюжета?
   Джеф засмеялся, ему понравилось мое предположение.
   – Нет, пастушек, увы, нет, – сказал он.
   – И чего ты с этим сиропом делаешь? – спросила я, так как было действительно непонятно: неужели продает?
   – Ничего не делаю. Дарю разным людям, вот тебе, например.
   Я посмотрела на Джефри и засмеялась. Это действительно было ужасно смешно, особенно если представить его длинные руки непосредственно внутри процесса изготовления.
   – Ты милый, – вырвалось у меня непроизвольно. – А он сладкий или очень сладкий? – спросила я уже о сиропе.
   – Сладкий – не очень сладкий, просто сладкий, попробуешь после доклада.
   «Доклада», – шевельнулось во мне. И вдруг я поняла, что забыла о докладе, о волнении, о нервах, о пружине в животе, и потому ничего больше пугающего и нервозного во мне не осталось. Было легко, и свободно, и немного сладко, как от яблочного сиропа.
   – Ты все это специально, Джеф, чтобы отвлечь меня, – засмеялась я.
   – Разве это плохо? – в ответ улыбнулся он.

   Все оказалось значительно проще, чем я предполагала: я контролировала и слова, и интонации, вовремя выдерживала паузы, пару раз выдала заготовленные шутки. Аудитория была доброжелательна, вопросы тоже были несложные, какой-то дядечка из комиссии попытался было задать мне пару вопросов позаковыристее, но я легко находила неочевидные ответы, и он, успокоенный, отстал.
   Зильбер и Джефри-даже миляга Далримпл пришел-сидели в первом ряду, как бы давая понять, что, если кто обидит меня, будет иметь дело с ними. Зильбер, изображая беспристрастность, тоже задал мне вопрос, на который у меня, ясное дело, нашелся очень даже удачный ответ, да и вообще, то, что вопрос задал мне своим красивым глубоким голосом сам Зильбер, говорило непосвященным о живом интересе мэтра к происходящему и даже весьма повысило мои акции.
   Марк же, наоборот, сидел в самом уголке, чуть ли не в конце зала, и вопроса не задал. Хотя мне в какой-то момент показалось, что он хочет поднять руку, и я вздрогнула, подумав, что если он спросит, то обязательно что-то неожиданное, наверняка с подвохом, так как в его представлении непредвиденные, неудобные вопросы должны тоже являться частью моей комплексной тренировки. Но руки он не поднял, просто сел поудобнее, и я так и не поняла, почему вдруг заподозрила его. Я вообще старалась не смотреть на него, чтобы не отвлекаться, но иногда, вопреки собственной воле, бросала взгляд, пытаясь разглядеть лицо, но не могла.
   Когда все закончилось и я вышла из зала, Марк уже ждал меня в коридоре. Я давно не видела его так красиво и аккуратно одетым – в костюме с галстуком он выглядел элегантным и свежим. Я опять ощутила постыдное беспокойство: что, если сейчас покажется Зильбер с командой?
   – Ты отлично выступила, очень хорошо. И Зильбер тебе помог, он молодец. Интересный, кстати, старик.
   Я не поняла, что имеет Марк в виду – внешне интересный или еще как? В этот момент я заметила краем глаза, что из зала выходит Зильбер, и вздрогнула.
   – Ладно, – сказал Марк, – я побегу, у меня встреча с приятелями. Видишь, как я выполняю твои наказы. Ну что, поужинаем вместе? Ты когда заканчиваешь?
   – В пять, – ответила я.
   И тут подошли Зильбер с Далримплом и Джефри.
   Мне ничего не оставалось, как представить их всех Марку. Он пожал им руки и сказал, обращаясь к Зильберу, смотревшему на него не просто высокомерно, а почти с презрением:
   – Профессор, вы великолепно подготовили Марину к конференции. Она, вне сомнения, займет первое место. Отличная работа, отличное выступление. Поздравляю.
   Я удивилась, откуда он знает, что Зильбер готовил меня, я ведь ему подробностей не рассказывала, да он и не спрашивал. Впрочем, это было не важно.
   Зильбер ничего не ответил, только мотнул неопределенно головой.
   – Значит, в пять, – сказал Марк, обращаясь ко мне. – Я жду тебя у выхода. – И на правах собственника он пригнулся ко мне и поцеловал в щеку. – Умница, чудесно выступила, – повторил он и, попрощавшись со всеми и улыбнувшись всем, пошел быстрой, красивой походкой по коридору.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 [29] 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация