А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Белое солнце России" (страница 16)

   – Рано, боец Раков, победу играть. Когда отъедем, тогда вот разрешу ненамного ослабить бдительность. За мной!
   Из тамбура они прошли в небольшой закуток перед ватерклозетом.
   – Здесь и будем дожидаться зеленого сигнала, – сказал Назаров. – Дверь в тамбур оставь открытой. Настежь. В случае чего отступим туда.
   – А почему мы прямо там не остались постоять? Или почему к людям-пассажирам не присоединяемся?
   – Любой с перрона может рожу к стеклу прислонить и увидеть, кто это там в тамбуре отдыхает. Также они могут и через тот тамбур войти, чтоб пройтись по вагону, по полкам глазами пошарить. А отсюда я любого ненужного первым угляжу.
   Федор показал на дверь, разделяющую их закуток и вагон. Стекло, когда-то украшавшее верхнюю половину этой двери, отсутствовало, зато на его месте присутствовал лист плотного картона, в котором ножами было понаделано дыр, что в добром решете. «За что спасибо озорникам», – подумал Назаров, наблюдая сквозь эти дырки за происходящим в вагоне. Ничего тревожного пока не совершалось. Даже по проходу никто не ходил. Кому надо было, уже давно вошли и вышли, дышавшие свежим воздухом и перекуривавшие вернулись к багажу, за которым, как известно, глаз да глаз нужен, любители догонять уходящие поезда еще ждали своего часа, бродили где-то.
   Ага, вот кто-то заходит с улицы в вагон. Кто же это? А, баба со свертком в руках. Не повод для тревоги.
   – Федор Иванович, – почему-то шепотом заговорил боец Раков, – а нужник наш ключик отопрет?
   – Никанор Матвеевич убеждал – ко всем дверям подходит. Так, может, не закрыто? Подергай ручку.
   – Подергаю. Я ж не к тому, Федор Иванович, что нужда одолевает, а к тому, что в нужнике по крайности спасемся. В смысле – отсидимся. Ежели какая сволочь на тамбур глядеть попрется.
   – Молодец, Марсель Прохорович, о деле думаешь. Только у меня план отступления иной. Закрытый ватерклозет может кого угодно насторожить. Мы для верности опять сойдем на насыпь, там и переждем. Разве ты не приметил, что я дверь на улицу не запер?
   – Не приметил, – искренне огорчился своей невнимательности Раков. – Тревожные мысли голову мутят.
   – Я надеюсь, наши друзья, если они вообще здесь, уже прочесали вагоны и теперь только следят за перроном, – решил подуспокоить Федор подчиненного. Ему, наверное, в таких передрягах доселе бывать не приходилось. Это только товарищ Назаров всю жизнь из передряг не выбирается.
   – Я вот еще чем расстраиваюсь, Федор Иванович: а ежели нас….
   Слова Марселя Прохоровича потонули в протяжном паровозном гудке, заполнившем и переполошившем привокзальный мирок. По перрону заметались в поисках своих вагонов пассажиры, провожающие с испугом на лицах торопливо выскакивали из поезда, как из горящего дома. Паровозный свисток затих.
   – Федор Иванович, – Раков ухватил командира за рукав. – Неужто отправляемся? Спасены! Спасены…
   На миг обернувшись к подчиненному, Назаров чуть не присвистнул от удивления – по щекам бывшего официанта текли слезы. «Ишь как переживает», – растрогался Федор.
   Машинист дал второй гудок – еще более зычный и долгий, чем первый. Стоило ему прекратиться – лязгнули и прогрохотали по всей длине состава сцепления, людей в вагонах бросило назад. Сначала медленно, едва заметно, но с каждой секундой все убыстрясь, поплыли за окнами строения, предметы, люди.
   – Поехали, товарищ Назаров! Всенепременно покатили! – Марсель Прохорович, не зная, куда деть свое возбуждение, пересекал маленькими шажками вдоль и поперек пятачок перед ватерклозетом, всплескивал руками, мотал головой. Неожиданно и стремительно он бросился в тамбур.
   – Стоять! – среагировал Федор Иванович. Но не подействовало.
   – Да что ж это такое? – Командир был вынужден последовать за подчиненнным и застал того прильнувшим к оконному стеклу.
   – Бона они, Федор Иванович, смотрите! Смотрите скорее! – плюща нос о стекло, воскликнул не в меру растревоженный боец. Назаров направил взгляд поверх головы Ракова: отдаляющийся вокзал, продолжающийся перрон, спина человека в кожанке (так-так, похоже, их меры предосторожности были не напрасны), видна часть привокзальной площади с остановившейся на ней пролеткой, от которой по направлению к набирающему ход поезду бегут два человека. Первый из бегущих был одет в шинель без знаков отличия, но издали производил впечатление властного человека. Рядом семенил гражданин, памятный Назарову по вчерашнему вечеру – тот самый купчина Щукогонов, встреченный в пролетке.
   – Они, они! Не догонят, не догонят! – Марсель Прохорович аж подскакивал от возбуждения.
   – Это кто же такие будут-то? – поинтересовался Федор.
   – Мучители мои, ни дна им, ни покрышки. Не знаю, какой черт им мозги запутал, что я у них…
   Набиравший скорость поезд подпрыгнул на стыке, товарищ Раков прикусил язык (а может, сделал вид, будто прикусил). Фразу, по крайней мере, он не закончил…
* * *
   Распрощавшись с Монастырском, бойцы теперь могли без помех и спешки выбрать подходящие места хоть в этом, хоть в других вагонах и отдыхать до самой Москвы. Они и выбирали.
   Прошли два пассажирских отсека, где на верхних полках кто-то лежал, а на нижних громоздились мешки, тюки и коробки. У третьего Назаров и идущий следом Раков остановились. Здесь наблюдалась обратная картина: верхние полки заполонила кладь, на нижних восседали ее владельцы.
   – Уважаемые! – Головы сидящих повернулись в сторону заговорившего. А заговорил с ними товарищ Назаров. – Верхние полки свободны? Можно на них расположиться? Будете вы на них спать?
   Ответ взялся держать один – пожилой, благообразной наружности мужик.
   – Доброго здоровья, служивый люд! Видать, в дальние края собрались. А нам тут недалече. Опускайте вещички с верхотуры, расставляйте их внизу. Ложитесь опосля, подремлите.
   – Так помогли бы нам, дедуля, – встрял в беседу Марсель Прохорович. – А то не ровен час урон нанесем кутулям вашинским. Шмякнем, к примеру, об пол. Руки у нас некрепкие, уставшие от винтовок.
   Дедуля добродушно согласился:
   – Как не помочь! С превеликой радостью! Матрена!
   Рыжеволосая, сумрачного вида баба поднялась со скамьи и стала деловито снимать мешок за мешком с верхней полки. Назаров и Раков помогали ей. И звучал дедулин говорок:
   – Невестка то моя. А это сын мой, муж ейный. Вот и братец ейный с нами едет, Степаном кличут…
   Оказавшись наконец на желанной полке, Назаров ощутил, что его тело и мозг просят о сне. Стук вагонных колес вторил им: «спи-поспи, спи-поспи…» Бороться с накатывающей дремой не было необходимости, и это радовало. Положив под голову сидор, накрывшись шинелькой, Федор растянулся, насколько позволяла длина его «кровати», и закрыл глаза.
   «Где ж я только не спал, – подумал он вдруг. – Доводилось на каменном полу, на дереве, под дождем, в песках, сидя, стоя, под обстрелом, перед расстрелом, в том веке, в этом…»
   – Федор Иванович! – позвали его от противоположной стенки. Назаров не без труда разлепил глаза.
   – Дозволяется нам обоим соснуть? – вот что, оказывается, волновало бойца Ракова.
   – Вполне, – выдавил Федор. Сон вновь смежил ему веки. Уходя во временное небытие, он увидел Ларису. Она шла по тропинке, вверх по зеленому склону, на ее округлых плечах мерно покачивалось коромысло с полными ведрами, из которых не выплескивалось ни капли воды…
   «Спецвагон!» – неожиданно и тревожно пронеслось в его сознании. «При чем тут спецвагон?» – было его последней мыслью. Перед тем как он окончательно уснул…
* * *
   – …Церберомордое кривлянье карасей. Земля вертится вспять. Космогоническая перевертень, – вот что услышал товарищ Назаров, еще не открыв глаза, но уже проснувшись. После донесся смех. Федор приподнялся на локтях. Первым делом взглянул на часы. Так, дрых он, значит, пять часов с лихвой. Утомил славный город Монастырск, нечего сказать. Противоположная полка, на которой одновременно с ним погружался в сон товарищ Раков, пустовала. Федор свесил голову с верхнего яруса, дабы обозреть нижний. Внизу произошли существеннные перемены. Дедуля с родственниками напрочь отсутствовали. Новые люди обосновались на их местах. Баба в платке, сидящая на мешке и упирающаяся ногами в куль, рядом – миловидная девка, а около нее – ну конечно! – товарищ Раков, искоса, но нежно поглядывающий на молоденькую попутчицу, ее же взгляд был устремлен не на бравого бойца Красной армии, а на странную фигуру, расположившуюся напротив. Напротив вообще-то сидели двое: средних лет мужчина в картузе и эта самая фигура, являвшаяся долговязым, очень худым молодым человеком с изможденным лицом (Назаров невольно припомнил германский плен и такие же истощенные лица и тела). Спутавшиеся, давно не мытые волосы доходили ему до плеч, худобу не слишком успешно прикрывали живописные лохмотья, среди которых особенно выделялись заношенная зеленая куртка, формой и цветом напоминающая бутылку, и желтое кашне, завязанное на шее почти что морским узлом. Человек этот говорил, поочередно обводя сидящих взглядом небесно-голубых, широко распахнутых глаз:
   – Грянуло Новомирье! Мы его ступени, его навоз, его семя. Из нас прорастет мудролюбие нового века, взойдет Равноправие всех песчинок Космоса. Человек сотворит из хаоса новый мир. Мир, где леса войдут в города, люди поймут речь птиц и животных, где любая тварь земная не будет знать страха перед человеком и откроет ему свои тайны. Где ум, освободившийся от пут предрассудков, кандалов условностей и оков привычности, неугомонно будет порождать новые истины. Богом станет Искусство. А всеобщим языком – Поэзия. Я слышу звуки восходящего Новомирья, его пьянящий малиновый перезвон. Слушайте и вы!

Чуй-гу-чуй – ответ дроздов.
Песни лис, мой разно дум,
Рыб движенья, как штрихи.
Все смешалось в доме Обло.
Чингундон, мой чингундон.

   Молодой человек умолк, отер пот со лба. Тут Федор услыхал хорошо знакомый ему теперь голос:
   – Попугаи очень умные и сейчас случаются. В Москве, в трактире господина Чугаина проживал один иксемпляр-с. В обеденном зале в клеточке покачивался. Три языка знал, собака. Войдет, бывало, посетитель, а попугай клюв раззявит и орет ему: «Оливье, шнапс, повторить!» И еще этакое добавит, что при дамах конфузюсь привести.
   – Это что! – заговорил мужик в картузе, что сидел рядом с худым оратором. – Когда я проживал в Пензе, был у меня соседом сапожник Николай. Мастер толковый, да человек запойный. Неделю работает, две – водку употребляет. Людей он в нетрезвом виде почему-то не выносил, а одному все ж таки грустно пить. Так вот он собрал у себя компанию: гуся-пропойцу, любившего водочку не меньше сапожника, собачонку шелудивую, наученную плясать под балалайку, да кошку драную, что могла слушать соседа часами, не перебивая. Так и жили.
   – А жена где его была? – влилась в разговор баба на мешке.
   – Жена сапожникова – кумушка моя…
   Предвозвестника нового мира будто пружиной подбросило с сиденья. Губы его дрожали, в глазах намечались слезы.
   – Души без крыльев, червячные души, – схватив со стола тощую котомку, молодой человек выскочил в проход и широкими шагами унесся прочь.
   – Тухнущие караси, – долетело напоследок.
   – Бедненький. Совсем ледащий. Надо, мама, было угостить его чем-то, – прозвенел девичий голосок.
   – Всех не наугощаешься. А он, чую, из тех сумасшедших, каких, люди говорят, новая власть из лечебниц для юродивых повыпускала.
   – Да нет, – махнул рукой мужик в картузе. – Поэт. Они все такие. Я их повидал.
   – В Москве до событий тоже много поэтов водилось, – напомнил о себе Марсель Прохорович. – Разный народ стихи слагал. В чайной у Кибитина половой Иван пречувствительные вещи-с сочинял. Многие наизусть выучивали. К примеру, ежели:

Ванька в деле был проворен,
Всем, бывало, угодит.
Чай подать, графин с закуской
И всем прочим заслужит.

   Федору надоело лежать пластом, и он покинул верхнюю полку.
   – Доброго здравия честной компании! – произнес он, представ на всеобщее обозрение.
   – Сам товарищ Назаров! – с оттенком гордости представил командира Марсель Прохорович, повернувшись к девице и слегка, и, конечно, невзначай, тронув ее при этом за руку.
   – Федор Иванович, – уточнил Назаров и занял место сбежавшего поэта.
   – Игнат Пантелеймонович, – назвался мужик в картузе.
   – Мария Ивановна, – сказала баба на мешке. – Это дочь моя, Лидия Петровна.
   – Далеко мы заехали? – бросив взгляд на проносившиеся за окном леса, спросил Федор Иванович.
   – По Мордовщине катим, – ответил мужик в картузе. – К Рузаевке, что у Саранска, подъезжаем, скоро уж должна показаться.
   – Это хорошо. Марсель Прохорович, возьмешь мой котелок, раздобудешь на станции кипяток. Тогда и отзавтракаем.
   – Будет сделано. Я могу и для всего общества расстараться. Ежели, к примеру, мамзель Лидия Петровна дает мне согласие вместе котелки поднести, так и для всех чайку-с соорудим.
   – Ну, вы тут решайте, а я пойду перекурю, – поднялся Федор Иванович.
   В тамбуре никого не было. Задымив махрой, Назаров погрузился в размышления.
   Круговерть, в которую он оказался вовлечен поперек воли, не оставлявшая времени на передышку, вмещала в себя столько событий, что и на год бы хватило. И вот катит он за каким-то лядом в Москву, которую в гробу видел. Да и помощничка ему подсудобили еще того. Чует сердце, нахлебается он с товарищем Раковым, чересчур увлекающимся по женской части. Товарищ поставит весь вагон на уши…
   Странным образом невинное слово «вагон», мелькнувшее в беседе с самим собой, вызвало тревогу. В мозгу вспыхнул сигнал опасности, к которой Федор был обостренно чуток. Его мысли незамедлительно переключились на поиски причины беспокойства. Он вспомнил, что и перед сном что-то встревожило его. Что же это было? Вагон, вагон, спецвагон…
   – Вы позволите? – распахнув дверь, в тамбур ступил незнакомый пассажир с усами и бородой под Николая Второго, в дорогой ткани пальто, знававшем, заметно, и лучшие времена.
   – Пожалуйста, – машинально ответил Назаров, занятый своими думами.
   – Не желаете угоститься? – Федор увидел перед собой открытую папиросную коробку.
   – Нет, спасибо, я уже.
   – Вы знаете, наш поезд не долее чем через восемь минут въедет в Рузовку. Я слышал, мы там простоим что-то около часу. Говорят, после данной станции проходу не будет от заградотрядов. И в поле, говорят, поезд останавливать станут. Что делается, правда?
   – Правда, – несколько раздраженно ответил Назаров.
   Разговорчивый курильщик не давал ему сосредоточиться.
   – Вы знаете, в поселке Рузовка проживают исключительно одни железнодорожники, представляете? Как вы думате, Брестский мир для нас благо или зло? О, мы уже тормозим…
   – Прошу прощения, вынужден вас покинуть, – Федор попытался выйти, но был ухвачен за рукав.
   – Извините великодушно, но позвольте удовлетворить любопытство. Вы ведь солдат, не так ли? Довелось вам участвовать в боевых действиях отгремевшей войны?
   Только резкий толчок внезапно остановившегося поезда позволил солдату Назарову освободиться от цепких пальцев любопытного господина, чем Федор тут же воспользовался и наконец выбрался из прокуренного вагонного «предбанника».
   «Что-то связанное со спецвагоном, – вернулись к нему былые раздумья. – Что? Не на пустом же месте беспокоит меня этот проклятый спецвагон…» Назаров дошел до своего места. Ни Ракова, ни молоденькой барышни он там не обнаружил.
   – Ваш солдатик за кипяточком успешил, – охотно сообщил мужик в картузе.
   – Пойду подышу воздухом, – сказал попутчикам Назаров. Подумал: «Гляну на этот чертов спецвагон». Еще он приметил, что товарищ Раков прихватил с собой не только мамзель и его, назаровский, котелок, но и собственный мешок. Что не вселяло радостных надежд.
   – Идите, голубчик, места за вами сохраним, за вещичками усмотрим, – заверил Назарова мужик в картузе.
   Федор сошел на железнодорожную землю Рузовки. Из вагонов выпрыгивали пассажиры. Назаров увидел людей, которые спешно, стараясь обогнать друг друга, перебирались через пути в направлении их поезда. С мешками, узлами, чемоданами. Ясно, будущие попутчики. А вот товарища Ракова и его, хм, помощницы что-то не видно. Быстро они затерялись за людскими спинами.
   К прибывшему поезду подбирались также и торговцы. Вернее, меняльщики. Большей частью крестьяне из ближайших деревень с нехитрой снедью, которую они постараются повыгоднее обменять на вещи, из тех, что им станут предлагать проголодавшиеся пассажиры. А чего только не везут те с собой!
   Федор двигался к хвосту поезда. Прошел мимо пассажирских вагонов, начались теплушки, оборудованные для перевозки людей. Через открытые нараспашку проемы можно было разглядеть ряды деревянных нар, застланные соломой, с разбросанным по ней имуществом. Около одной из таких теплушек вовсю уже кипела меновая торговля. Самозабвенно торговались бойкая деревенская старуха, державшая в жилистых руках завернутую в бумагу курицу, и ухарского вида парень, заметно под хмельком… Вокруг них собралась хохочущая толпа.
   – Бабуха! – Парень ударил себя в грудь рукой, сжимавшей какую-то тряпку. – Да за такие фасонистые порты душу отдать можно, не то что курицу. Брюки – первый сорт, люди не хают, собаки не лают, о них мадамы вздыхают.
   – Людей постыдись, рябая рожа, – сердилась бабка. – Чего мелешь? Я тебе на старости лет в штанах ходить буду? Деревню смешить?
   – Деду поднесешь – он тя вусмерть залюбит. За одну паршивую куру – медовый месяц.
   – Ах ты, каторжная душа! Чтоб тебе с поезда выпасть! Чтоб язычина твой змеиный отсох!
   Слушавший перепалку народ умирал со смеху. В другой раз Федор задержался бы около спорщиков, но его заботило сейчас совсем другое.
   Знакомый Назарову вагон специального назначения был прицеплен сразу за двумя теплушками, в которых перевозили лошадей. По сооруженным из досок скатов измученных дорогой животных как раз выводили на прогулку. Миновав своеобразный табунчик, Назаров оказался у первой, закрытой, двери спецвагона. Зато открыта была вторая. Около нее, покуривая и над чем-то посмеиваясь, стояли двое. Оба в кожаных куртках и кепках, опоясанные ремнями с кобурами. Окна вагона, как и в первый раз, когда Федор имел удовольствие рассмотреть их, были плотно занавешены. Один из стоящих у двери вдруг обернулся, мазнул по Назарову взглядом и отвернулся. Через секунду после этого повернулся и Федор. И зашагал обратной дорогой.
   «Вот это да! Вот почему меня преследовал этот спецвагон. Знакомые рожи „ездють“ в этих вагонах. Интересные дела складываются», – ему приходилось продираться сквозь разгуливающий народ, а это отвлекало. Необходимо было осмыслить увиденное. Федор свернул на соседние пути, пошел по ним.
   «Итак, тогда в Монастырске с подножки я увидел в окне спецвагона голову, узнать не узнал, но показавшаяся знакомой физиономия вызвала тревогу.
   Одно из двух: или этот человек чекист, или уголовник. Может, и чекист. Скажем, до того работавший в воровской среде, выдавая себя за бандита. Человек выполнил задание ЧК – следил за бандой, работавшей в „Красном кабачке“. Теперь, когда его задание окончено не без моей помощи, его послали с охраной спецвагона. Все вроде сходится. Хотя, честно признаться, рожей он – вылитый мазурик. А если, чего доброго, уголовник? Что тогда он делает в чекистской охране после того, как его упекли в каталажку? Сбежал оттуда? И что это тогда за спецвагон, где беглый мазурик в охране?
   Надо, думаю; остановиться на том, что у них, кто б они ни были, своя дорога, свое задание, а у меня – своя тропинка. Светиться перед ними я больше не буду, разбежимся кому куда надобно и забудем, кто есть кто».
   Федор не заметил, как добрел до станционных построек, похожих на большие и маленькие бараки. Человек в форме телеграфиста возле покосившейся будки, откуда доносился стук работающего телеграфа, кормил лохматую дворнягу. Его и спросил Назаров, когда отправят их состав.
   – Часа полтора простоите. Точно, – ответил телеграфист, глядя на собаку, а не на спрашивающего.
   «Можно и погулять еще», – сделал вывод Федор, хотя особого интереса для прогулок случившиеся места не представляли. Но поезд успеет еще надоесть, поэтому Назаров продолжил обход станционных построек.
   Из-за угла одного сарая послышался голос, заставивший Федора подойти поближе. Вот уже можно разобрать речь говорившего мужчины:
   – Упоительнее, прельстительнее вашего, Лидия, я женщин не встречал. Богом клянусь! С вас бы Рембрандту портреты писать. С вашей красотой в старой Москве непременно гранд-мадамой бы стали, графья с князьями проходу бы не давали. Всю Сухаревку бы околдовали. Говорю я с вами, и удовольствия от того прямо ангельские. Голосом вашим вы для меня хрустальную дорожку на небеса выстеливаете…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 [16] 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация