А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Белое солнце России" (страница 11)

   – Не… не знаю, – прогундосил Гришка, приняв сказанное Назаровым за вопрос, обращенный к нему.
   – А чего тогда полез, раз не знаешь?
   Гришка молчал. Мокрота из глаз и носа свободно стекала по лицу.
   – Встретились бы Слепак с Козиным сами на узкой тропке, да все между собой бы и решили. А так набезобразили всем селом, будто кому-то от этого лучше стало. Ладно, парень, не хнычь. Ты жив – это главное. И поумнел. Теперь знаешь, что человечкина жизнь на волоске висит и отлетает грешная душа от тела, как пух от цветка-одуванчика. Мамка-то твоя в селе?
   – В селе, – ответил успокоенный Гришка.
   – Беги к мамке.
   – До свидания, Федор Иванович, – сказал Гришка, поднимаясь с травы. – Спасибо вам большое.
   – Пожалуйста, – ответил Назаров. – Давай уматывай, а то передумаю.
   Обратясь уже к Ларисе, сказал ей:
   – Задал мне малец работу, третий раз с его ружьем таскаюсь.
   На это девушка ничего не ответила, а только еще раз посмотрела на пожарище.
   – Пойдем, – сказал ей Федор.
   – Подожди, – Лариса взяла его за руку. – Ты знаешь, когда умер Владимир Иванович и из его дома доносились песни и пьяная ругань, даже тогда я считала происходящее жутким сном. До сегодняшнего дня я верила, что когда-нибудь сон кончится и я снова проснусь в Усадьбе, где Владимир Иванович вместе с Карлом Леопольдовичем пьют утренний кофе и его аромат перемешивается с утренним запахом чайных роз.
   Лариса прижалась к его груди, обняла. Всхлипнула, потом вздохнула глубоко, будто на что-то решаясь.
   – Может быть, я покажусь тебе… нехорошей женщиной. Но мне нужно что-то светлое в жизни… Какое-то хорошее воспоминание. О чем я могла бы думать, когда мне станет грустно и тяжело… Пойдем со мной. Здесь неподалеку есть заброшенный хутор… И ничего не говори…
   А потом был сеновал, запах сена, лучи утреннего солнца, пробивающиеся сквозь дыры в крыше, чириканье цтиц, рассевшихся на деревянных балках, и была любовь. Скромность, как оказалось (и не в первый раз уже оказалось), нисколько не мешает страстности. Ничто ничему не может помешать, даже революция и гражданская война, если двух людей тянет друг к другу…
   Несколько часов спустя они шли по селу. Народа на улице не было. Лишь иногда какие-нибудь мужичок или баба осмеливались выйти на крыльцо. Но за ворота не показывались: вдруг беда, разразившаяся над Усадьбой, перекинется и на них.
* * *
   Проснулся Назаров от звука кавалерийской трубы. Он тотчас поднял маузер, лежавший у изголовья, и подошел к окну.
   По улице рысью скакал отряд человек в тридцать. Над одним из всадников развевалось красное полотнище огромаднейших размеров. Отряд направлялся к Усадьбе.
   – Ну никакого покоя в этой деревне, – пробормотал Назаров и снова заснул.
   Некоторое время спустя раздался стук в дверь. Назаров глянул в окошко и отворил стучавшему.
   На пороге стоял невысокий белобрысый парнишка. На его фуражку была нацеплена жестяная, плохо окрашенная звезда. Во дворе переминались две оседланные лошади. Не успел Федор задуматься, где же второй всадник, как парнишка обратился к нему:
   – Боец революционного полка Красной армии имени Жоржа Дантона, Василий Селиванов. Вы товарищ Назаров?
   – Он самый, – ответил Федор.
   – Товарищ Назаров, наш командир вас требует. Он возле помещичьего дома остановился, что вчера сгорел. Приказал вам коня прислать – скорей видеть хочет.
   – Погоди, я оденусь, – сказал Назаров и скрылся в избе.
   – Федя, тебя заарестовать хотят? – спросила Фекла Ивановна.
   – Если бы хотели, так прислали бы конвой, а не парня с лошадью. Зачем-то я командиру понадобился. Я схожу узнаю, а ты пока завтрак приготовь.
   – Федя, а вдруг задержишься? Хоть хлебца с молоком поешь.
   – Это можно.
   Назаров неторопливо оделся. За это время бабка поставила на стол крынку с молоком и нарезала хлеба. Потом она с другой крынкой, поменьше, выскочила на крыльцо. Некоторое время оттуда доносились возгласы красноармейца: «Да не положено, не положено», однако когда Назаров вышел из дома, посланец уже допивал молоко и доедал краюху.
   – Ну пошли, – сказал Федор.
   – Товарищ Назаров, – взмолился парень со все еще набитым ртом. – Сядьте на лошадь, быстрее будет.
   – Я верхом ездить не люблю.
   – Сядьте, пожалуйста. Командир заругается, когда узнает, что приказание не выполнено – вас на коне доставить.
   – Заругается, говоришь?
   – Еще как заругается.
   – Ну ладно, прокачусь.
   Назаров с земли, по-казачьи вскочил на лошадь. Это немного удивило красноармейца, который счел нелюбовь Назарова к верховой езде непонятной блажью, но пришпорил коня и поскакал к Усадьбе, стараясь не опережать Назарова.
   Над родовым гнездом дворянского рода Зиминых стоял скудный угольный дымок. Каменный остов по большей части сохранился, лишь внутри дома рухнула часть перекрытий и лестниц, но все, что могло сгореть – сгорело. Ветра не было, и огонь пощадил большинство прилегающих построек: конюшню, каретный сарай, флигель управляющего. Вокруг них копошились деревенские бабы, с плачем выискивая тела тех, кто погиб в стороне от здания. Несколько красноармейцев бродили вокруг, удивленно разглядывая место недавней битвы. Вдовы комбедовцев и матери кулаков плакали над трупами своих родных и оттаскивали их подальше, на чистую от пепла траву, пачкая руки обгорелой одеждой.
   А другим даже всплакнуть не над кем было – муж или сын погибли внутри дома, и тела их смещались с пеплом. Такие вдовы плакали друг у друга на плечах, так и не в силах понять, за что обрушилась на них такая беда. Кулацкая жена стояла перед вдовой комбедовца, уткнувшись ей лицом в платье…
   За три военных года Назаров привык и к пепелищам, и к бабьему вою, но тут было другое дело. Немного не по себе стало Федору Назарову: вдруг какая баба своим бабьим чутьем догадается, что именно его пуля свалила дорогого муженька?
   Однако ничего такого не случилось. Провожатый сразу свернул в сторону флигеля управляющего, где ни трупов, ни баб не было. Зато там сидел командир отряда – высокий, бородатый человек.
   – Товарищ командир, по вашему распоряжению товарищ Назаров доставлен.
   – Отдыхай, товарищ Вася. А нам, товарищ Назаров, надо будет во флигелек зайти, с одной формальностью разобраться.
   Назаров и командир зашли в кабинет бывшего управляющего-учителя. В отличие от самой Усадьбы, пристанище Карла Леопольдовича уцелело почти полностью.
   Медведев закрыл дверь и обнял Назарова:
   – Федька! Сто лет, черт возьми, тебя не видел!
   – И двух лет не будет, Ванька. Мы же с тобой под осень шестнадцатого расстались. После того румынского дела. Я не доктор, но еще до того, как мы к своим добрались, понял: лежать тебе в лазарете раза в два побольше моего.
   – Так оно и случилось. А когда вышел, так и повоевать-то толком не успел – революция. Мои отношения с начальством – сам знаешь, а солдатам я приглянулся. Был царский прапорщик – стал революционный командир. Потом уже, к осени ближе, надоел мне Керенский, и стал я большевиком. Весной дрался с немцами, в отрядах завесы, пока мир не заключили. Теперь я начальник местного гарнизона – комплектую революционную дивизию. Разъезжаю по округе, по разным делам. Ну, чего это все я да я. Ты про себя расскажи.
   – Про мои дела рассказывать дольше. Если заставишь – так знай, слушать придется до вечера.
   – Федя, ты мне про свои дела расскажешь по дороге. Я хочу тебя в свой отряд записать. Надо мне полк пополнять и быть готовым, что Реввоенсовет нас отправит на Дон, уничтожать контрреволюцию. Но я необстрелянных людей в бой не пошлю. Народ, что с фронта вернулся, под ружье не спешит, все больше мальчишки приходят, а бывает, и шантрапа. Учить их надо. Отставного унтера найдешь, так он любит сразу в зубы. У нас в армии такого нельзя. Так что на тебя вся надежда.
   – Под твоим началом служить неплохо, – ответил Назаров. – Пробовал. А предложение – отклоняю. Ты сам посуди, я до дома еще не дошел. Тем более, – Назаров ткнул пальцем в окно, в направлении дымящихся развалин, – может, и у меня там какое безобразие творится.
   Иван Медведев немного помолчал, затем достал портсигар, угостил Назарова папироской – не первый класс, но и не махорочка. Друзья затянулись, и лишь тогда красный командир продолжил:
   – Я тебя, Федя, понимаю. Если бы ты хотел в нашу армию, так не надо было бы и домой возвращаться. В Пензе бы и вступил. А теперь меня пойми. Мне без тебя воротиться нельзя. На-ка, почитай, какие бумажки из Зимино в уезд летают. Вчера днем встретили верхового, из местного комбеда. Письмо было незапечатанным, так что я большого греха не вижу в том, что с его содержанием ознакомился.
   Назаров взял донесение покойного Сеньки Слепака и прочел.
   – Ну и что скажешь, Федя, об этой писульке?
   – А чего говорить? Врет Слепак. Точнее, врал, больше врать уже не будет.
   – Так-то оно так. Ваш комбед давно был у нас на дурном счету. То и дело жалобы приходили. Мы так поняли, что этот Слепак свою политику в селе повел. Людей запирал, судил, расстреливал. Устроил свой фронт против местной контры. Которую сам же и налепил из колеблющегося элемента. Ты, я надеюсь, с козинской-то бандой не снюхался?
   – Ваня, – добродушно сказал Назаров, – я никогда ни с какими бандитами вместе не был.
   – Хорошо. Но тут одна закавыка есть. Если бы все от меня зависело, мы бы сейчас выпили с тобой самогончика, вспомнили фронт, я поругался бы, что ты со мной поехать не хочешь, и расстались бы. Не получится так, вот что, Федя, обидно. Теперь у нас не только ревком всем заправляет. Появилась недавно Чрезвычайная комиссия. Председатель ее у нас – товарищ Судрабс Сунс, боец из Лифляндской губернии, стонущей под гнетом германского империализма. Он товарищ очень дотошный. Слепак-то хоть и покойник, но я его бумажку пустить на самокрутку не могу. Товарищи видели. Да и не привык я чужие донесения рвать. Придет в уезд писулька, что ты контра и бандит. Дадут этой бумажке ход. И скоро захочет товарищ Сунс на тебя посмотреть, какие-такие главари контрреволюционного мятежа у нас водятся. А там дело закрутится, и пошла писать губерния. Для Чека прочая власть – не указ.
   – Не хочу я под ружье возвращаться, – с тихим ожесточением сказал Назаров.
   – Конечно, я могу сейчас отвернуться. А ты в окно и в кусты. А хочешь – уходи через дверь. Но товарищ Сунс тебя не забудет. Будешь ты для него беглой контрой. Специально за тобой чекисты в Глуховку съездят. Ты же умный человек: охота тебе будет сеять да косить, с утра до вечера на дорогу поглядывая? А если они жену заберут? Говорят, иногда Чека это делает.
   Назаров молча достал еще одну папироску из медведевского портсигара и закурил. Собеседника это ободрило, он понял – Назаров начинает с ним соглашаться.
   – А так у нас все отлично получится. Приедем в город, я сразу к товарищу Сунсу и скажу: встретили мы Назарова по дороге, ехал он в Красную армию записываться. Никакой он не бандит, это болван Слепак наврал. Слепак, как я понял, испекся, как баранье ребрышко в костре, и ничего добавить уже не сможет. Ну как?
   – А буром об косяк, – сказал Назаров. – Еду с вами. Разве ж выбор есть!
   – Вот и лады. Я знал, что ты согласишься. Велел для тебя по дороге лошадь реквизировать и оседлать. Хороший конек, не брыкливый. Ты таких любишь.
   – Когда выступаем? – перебил его Назаров.
   – Через пару часов. Людям надо поесть, а мне – акт составить. Донести в уезд, что здесь случилось. Мне пока что так представляется. Напала банда на товарищей, в дом зашла, а самый сознательный из наших, понимая, что никому живым уже не уйти, сам себя динамитом подорвал. Вместе с бандой. Жили как собачьи дети, а умерли героями, ничего не попишешь.
   – Это точно, – сказал Назаров.
   – Ладно, собирайся. Я за тобой заеду.
   Назаров и Медведев вышли во двор. Вокруг дотлевающей Усадьбы суетились не только вдовушки, но и зиминские мужики. Они искали, чего сохранилось от комбедовского добра, чего можно унести с собой. Только один не принимал участия в хозяйственных хлопотах. Это был Тимофей Баранов. Он занимался делом, которому отдал немалую часть своей жизни, а именно – просто глазел. На дымящиеся развалины, на воющих баб, на красноармейцев.
   – А ты чего ничейное имущество не грабишь? – удивленно спросил Тимофея красный командир.
   – Странно как-то получилось, – молвил на это Тимофей. – Был вчера дом. А сегодня, глядишь, его и нету. Я к этому пока еще не привык.
   – Ты бедняк?
   – А то как? Кто скажет, что я когда-то богатым был? – Тимофея поразил этот вопрос. Можно было подумать, его спросили – почему у него, у Тимофея Баранова, две руки, а не три.
   – Хорошо. Будешь новым председателем комбеда. Сельский сбор потом проведешь и свое избрание подтвердишь, у меня на это времени нет. Обязанности простые – хлеб собирать, за порядком следить. Насчет хлеба приедут и объяснят. Если какой кулак или прочая контра пойдет против власти – на телегу его и в уезд. А самим никаких художеств, – Медведев ткнул пальцем в направлении разрушенной Усадьбы и валявшихся вокруг трупов. – Еще одна такая история – разместим у вас гарнизоном революционную роту, и будете вы ее кормить до полного торжества рабочего класса во всем мире.
   Тимофей некоторое время стоял на месте, используя правую пятерню вместо гребенки. Однако теперь мыслеобмен в его голове совершался с повышенной интенсивностью.
   – А красную звезду мне дадут? – наконец сказал он.
   – Дадут. Вася, – обратился Медведев к своему юному ординардцу, – поищи-ка, остались ли у нас еще красные звезды.
   – А красный флаг?
   – Сам найдешь. Пройдись по избам, увидишь красный кусок побольше – конфискуй. Мужики у вас, как и повсюду, столько барского добра нахватали, хоть над каждой избой флаг вешай.
   Тимофей еще немного подумал о своих новых обязанностях и засеменил вниз по тропинке, вниз к селу.
   – Все в порядке, Федя? – сказал Никита Палыч, когда Назаров вошел в избу.
   – В порядке. Уезжаю на службу. Хотел отказаться, да не смог.
   Картину, которую далее можно было наблюдать в избе, более образованный человек назвал бы «немой сценой».
   – Как же так? – еле выдавила из себя Лариса.
   – Пришлось. Сказал мне старый боевой друг: или в тюрьму, или к нему на службу. Я в тюрьму не хочу. Бывать там приходилось.
   – Федя, а может, ты огородами да в лес? – сказала Фекла Ивановна.
   – Я не привык от власти прятаться. Если что, так сам ей навстречу иду, разбираюсь, кто прав, кто виноват. Вора, что властью прикрывается, я всегда скручу с удовольствием. С самой же – не ссорюсь. Да и родню под беду подводить не хочу.
   – Да не устраивайте вы по мне поминки! – как можно более бодрым тоном воскликнул Федор. – Я ж рядом буду, наезжать стану при первом удобном случае, еще и надоем. Медведев сказал, что пристроит меня военным инструктором. Так что дальше уезда не поеду. Я уже настрелялся вдоволь, так что на Дон меня большевики не заманят.
   – Дай-то Бог, – сказала Фекла Ивановна и перекрестила его.
   Пока он говорил, старуха даром времени не теряла. Она быстро собирала все, что, по ее мнению, должно было пригодиться Федору вдали от дома: исподнюю одежку, что всегда лучше казенной, мелкую портновскую принадлежность и, конечно, как можно больше провианта, так как тогда даже в самых далеких деревнях знали о городской голодной жизни. На подоконнике, на лавке, на столе вырастали мешки, свертки, мелкие увязки.
   – Давайте примем на дорожку, – предложил Никита Палыч, доставая из буфета бутыль.
   – Я буду вас очень и очень ждать, – с трудом произнесла Лариса, видно было, что она едва сдерживается от того, чтобы не разрыдаться в три ручья.
   – Я постараюсь вырваться как можно раньше, – специально для нее сказал Федор.
   – Вот за это и выпьем, за скорейшее твое возвращение, – Никита Палыч поднял стакан.
   Только пустые стаканы опустились на стол, как в дверь постучали. Потом она открылась, и в избу вошел Медведев. Он снял фуражку, поздоровался со всеми и обратился к Назарову:
   – Пора, Федя. Люди в седле.
   Федор встал, взял свой тяжелый мешок, кинул за спину. Потом обернулся:
   – Навестите жену. Я ей, конечно, напишу, но вы ей сами постарайтесь объяснить, как и что произошло…
   С улицы донесся звук трубы. Видно, трубач решил показать девкам и ребятишкам, на что способен медный инструмент.
   – Я бы подождал, да бойцам невтерпеж, – сказал Медведев. – Пошли. Не в Москву, чай, отбываем, а в уезд.
   Все вышли на улицу. Конники действительно построились. На них глазело полсела.
   Назарову, только он очутился в седле, стало на минутку тоскливо. Точно так же тоскливо было, наверное, несколько лет назад его названому брату, настоящему Федору Назарову, когда покинул он родные места, чтобы никогда сюда не вернуться. Хотя нет… настоящий Назаров все-таки вернулся. «Я вернусь», – сказал он и вернулся. Да, именно настоящий товарищ Назаров. Ведь кто кем себя осознает, тот тем и является, не так ли?
   Тем временем Медведев отдал приказ. Самый молодой боец в отряде поднес к губам мундштук, и еще раз услышали зиминские жители протяжный звук кавалерийской трубы.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 [11] 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация