А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Ключ от королевства" (страница 14)

   Глава 15
   Передышка

   За те несколько дней, которые прошли после сражения у черного леса, я заново осознала слова Оберона: в этих краях без мага никому не выжить.
   От стражников, конечно, тоже был толк: они оказались годны не только для парадов. Их мечи и пики очень удачно сослужили службу, когда из неприметной пещеры (которую, впрочем, Оберон нам заранее указал) толпой полезли, давя друг друга и толкаясь, существа, похожие на огромные отрубленные пальцы с короткими ножками у основания. Я при виде такого зрелища на секунду потеряла самообладание, а начальник стражи – ничуть не бывало: он ломанулся в самую гущу крошить и рубить, и «пальцы» скоро убрались, оставляя на поле боя трупы товарищей и орошая камни темно-коричневой кровью.
   Но что могли сделать стражники, когда из расщелины перед караваном вдруг выплыла гигантская одутловатая фигура, с виду похожая на ожившую смертельную болезнь?
   Оберон опомнился первым: его посох выстрелил белой мерцающей сетью. Сеть окутала чудовище. Подоспел Ланс, посохом поймал свисающую нить, натянул; Гарольд поспешил на помощь старшим. Я подскакала к Лансу – тот перехватил мой посох, зацепил им край сетки, снова сунул мне в руки и ускакал. Я осталась удерживать тоненькую нитку, на конце которой ворочалось в коконе существо-опухоль, чудовище-нарыв; от него веяло жутью и тоской всех больниц и кладбищ на свете. Я тянула и думала: что будет, если нить порвется?!
   Мы с Лансом и Гарольдом с трех сторон тянули сеть к земле. Оберон на Фиалке носился кругами, заключая чудовище в горящую белую спираль. Страшная тварь съежилась, смялась, как кусок газеты, скрутилась в жгут – и пропала, только туман растаял на том месте да опали на землю обрывки сети.
   И что могли бы тут поделать стражники?
   Дни проходили за днями. Я устала и измоталась. Дневала и ночевала с посохом в руках, ежесекундно ждала нападения – с неба, со спины, из-под земли. Нервное напряжение давало себя знать: однажды я чуть не убила Гарольда, который внезапно вышел в сумерках из-за камня.
   – Ты чего?!
   – Ничего. – Я опустила посох. – Извини…
   Казалось, конца-края не будет этим гадким чудесам и подлым опасностям, – когда однажды в полдень мы вышли на зеленую лужайку возле самого обыкновенного зеленого леса. Пели самые обыкновенные птицы, паслись белые козы, и самый обыкновенный мальчишка (ну, может, не совсем обыкновенный – у него были перепонки между пальцами) вытаращился на нас с изумлением и ужасом.
   – Ну вот, – с облегчением сказал Гарольд.
   В караване за нашими спинами заговорили громче, засмеялись, кто-то запел. Я подумала: может, это и есть та новая земля, которую искал Оберон? Может, тут и остановимся?
   Этот мир обступали гребни зубчатых скал. Текла река, довольно широкая, спокойная, впадала в озеро. Стоял на холме поселок; навстречу нам выступило местное начальство: седой старик, неловко поддерживающий собственную бороду, и толстая чернявая женщина в красивой шерстяной накидке.
   – Мир вам, – сказал с поклоном Оберон. – Даст ли эта земля пристанище и отдых странствующему Королевству?
* * *
   Они называли себя речными людьми и возделывали на дне реки какой-то особый подводный злак. Жили не так чтобы очень богато (речка была маленькая, всех не кормила, постоянно случались споры из-за подводных наделов), но и не бедно: в лесу водились птица и дичь, в озере рыба, на берегах рос лен, паслись козы. Работали семьями, старейшину выбирали сообща – в общем, жили себе не тужили, разве что чудовища из окрестных гор порой утаскивали зазевавшегося пастушка.
   Нас встретили со всеми почестями, на какие были способны. Когда мы шли через селение, нам кланялись в пояс, а некоторые особенно впечатлительные валились ниц; не могу сказать, чтобы мне это нравилось. О чем можно говорить с человеком, который, не успев поздороваться, падает в пыль лицом?
   Нас, магов, звали поселиться в доме старейшины, но я сразу сказала, что не пойду. Чтобы он мне кланялся все время? Лучше я с караваном, на травке, на опушке леса: после долгой дороги по камню трава казалась мягкой, как облако, лес светлым и звонким, будто серебряный колокольчик, и ничего не хотелось – только дышать и наслаждаться жизнью, чувствовать и понимать, что вот оно, счастье.
   Гарольд тоже отказался от комфортного ночлега. Ланс остался с королем; высочества разделились: пятеро выразили желание ночевать под крышей, в лучших и богатейших домах селения. Эльвира – а кто же еще? – решила спать в карете.
   Вечером разожгли костры. Как я соскучилась по большому огню! В походе, экономя топливо, жгли едва-едва, чтобы только кашу сварить. А здесь – наконец-то! – сложили целые горы хвороста, подожгли, и я вспомнила единственное свое лето в лагере: отряд у нас собрался на удивление приличный, никто никого не дразнил, и, обмениваясь адресами в конце смены, мы плакали возле такого вот костра…
   Мы сидели у огня со стражниками (сдружились за время похода, все-таки братья по оружию). Правда, я скоро заметила, что мешаю им. То один, то другой запинался и обрывал наполовину сказанное слово: они стеснялись ругаться при мне! Вот еще церемонии: наши мальчишки ни капельки не стесняются…
   Больше всех следил за приличиями один парень, белобрысый, коренастый. Он так яростно шикал на всех, что разговор у костра скоро совсем прервался. Я заерзала: может, мне уйти?
   А тут пришел из селения мальчик-пастушок, босой. Его длинные перпончатые ступни были похожи на розовые поцарапанные ласты. Стражники стали угощать его чем-то, и я, воспользовавшись заминкой, отошла от костра. Пусть чувствуют себя свободно.
   Темнота мне была теперь нипочем. Я остановилась на берегу озера; вода лежала тихой пленочкой, и только покачивались на волнах цветные поплавки – межевые знаки, обозначающие, где чей надел.
   Один поплавок двигался. От него полукругом расходилась волна…
   Два поплавка!
   Они купались вдвоем!
   Я потрогала воду кончиками пальцев. Бр-р. Холодная.
   У меня и в мыслях не было ни за кем подсматривать. Просто, уж если ты маг дороги, у тебя сами собою обостряются зрение и слух. Тем более ночью; я отошла подальше и села на траву.
   Они выбрались на берег, не глядя друг на друга. Быстренько оделись. Я в это время деликатно разглядывала слизняка, ползущего по стебельку ромашки.
   – Посмотри, какое небо, – сказал принц.
   Я тоже посмотрела вверх. Луны не было, зато горели звезды. Именно горели: их было здесь мало, но каждая сияла, как небольшой прожектор.
   – Мне кажется, это твои глаза смотрят на меня сверху, – сказал принц.
   Я вспомнила слова Оберона: «Если не будет Королевства – ни один влюбленный не скажет: ее глаза как звезды. Он скажет: у нее богатый отец, женюсь-ка я…»
   Но принц-то каков! Я-то думала, что у них с Эльвирой – война!
   – Ты преступник, – сказала принцесса. – Государственный преступник. И я – преступница. Скажи, тот белобрысый парень в страже – он в самом деле…
   – Да. Он не любит об этом говорить. Но он палач, а не стражник. И я видел его работу.
   – Правда?!
   – Это было до того, как ты к нам пришла. Дело о государственной измене.
   Сделалось тихо.
   – Александр, – наконец сказала Эльвира. – Я согласна умереть. Если мне предложат выбирать, быть с тобой или…
   Я потихоньку улеглась в траву. Влюбленные вздохи – не по мне, я их по телевизору в сериалах наслушалась, скукота, короче. Но о каком преступлении они говорят? И при чем здесь палач? И не того ли белобрысого они имеют в виду, что не давал стражникам браниться при мне?
   Если дать сейчас знак, что я здесь, – выйдет просто неприлично. Один выход – подождать, пока они уйдут. А пока уши заткнуть, что ли?
   – Ты доверяешь Лене? – спросила Эльвира.
   Вот и затыкай после этого уши!
   – Совершенно, – сказал, подумав, принц. – Она благородный человек.
   – Но ведь она предана Оберону?
   – Разумеется. Но она уже имела множество случаев на меня донести – и не сделала этого.
   – Если она узнает нашу тайну…
   – А что нам скрывать? За нами – естественное человеческое право на жизнь и судьбу. Кто сказал, что Королевство – превыше всего? Королевство, а не наша любовь?
   И они стали целоваться при звездном свете. Я легла на пузо, закрыла глаза, оперлась подбородком о ладони: имеют же влюбленные люди право на уединение?
   А вот что у них за тайны – подумаем завтра.
* * *
   Назавтра выяснилось, что поселение речных земледельцев не подходит для Королевства. Собственно, это всем было сразу понятно, кроме меня.
   – Мало места, – сказал Гарольд, видя мое разочарование. – Это же тупик, понимаешь? Где тут город строить, какой тут порт, на мелкой-то речушке? Хутор, одним словом.
   – Тут скалы кругом красивые…
   – Одних скал мало! Мы должны выйти на берег моря.
   – Так что нам – снова тянуться через эту пустошь?!
   Гарольд сдвинул брови:
   – Ты присягала на верность Королевству? Через пустошь, через что угодно, под землей, если прикажут!
   Так можно всю жизнь проходить, подумала я обиженно. Но вслух ничего не сказала.
   День мы провели, отдыхая. Стражники соорудили удочки и ловили рыбу на берегу зеркального озера; я присматривалась к белобрысому. С первого взгляда он не отличался от прочих, но, если призадуматься, кое-какие различия все-таки находились. Например, у него не было герба на плаще. И вооружен он был не мечом, как прочие, а топором странной формы. Этот топор болтался у него на спине даже тогда, когда он азартно следил за поплавком…
   Он палач?
   В каждом Королевстве должен быть палач? Неужели Оберону случалось выносить смертные приговоры?
   И что за тайна у принца и Эльвиры (кроме того, естественно, что они целуются при звездах)? Целоваться – дело нехитрое, вряд ли за это рубят головы. Но почему они говорили о преступлении?
   Эх, если обо всем задумываться – мозги засохнут. Влюбленные всегда молотят чушь. Это и в сериалах показывают; я решила не заморачиваться ерундой.
   Попросила у белобрысого удочку на полчаса – и вытянула огромную серебряно-розовую рыбину.
* * *
   В тот же день оказалось, что не только я хотела бы остаться здесь, на лужайке, не только мне сводит челюсти при мысли о новой дороге в никуда, по никудышным землям. Из поселения, где отдыхали принцессы, был послан гонец к королю.
   Гонец до короля не дошел (местные вообще робели и не осмеливались приближаться к шатру), а передал письмо первому встреченному человеку из Королевства. И этим человеком, как назло, оказалась я: сняв сапоги и подвернув штаны, я бродила по щиколотку в воде, пытаясь поймать нежно-розовую лягушку, которая никак не давалась в руки. Это была необыкновенная, резвая и красивая тварь, она будто дразнила меня, всякий раз выскальзывая из-под пальцев. Наконец я захватила ее двумя руками – вместе с пригоршней донного ила, вместе со стебельками травы и мелкими камушками, но поймала-таки! Лягушка была здесь, она возилась и щекотала мои ладони, оставалось только вымыть ее, как старатели вымывают золото из песка, и рассмотреть…
   – Господин! Добрый господин, маг дороги!
   Я обернулась. Плечистый дядька, усатый, серьезный и одновременно напуганный, держал в перепончатых лапах свернутый трубочкой лист.
   …Письмо не было запечатано, и по дороге я его случайно прочитала. Их высочества Ортензия и Алисия уведомляли короля Оберона, что измучены дорогой, восхищены миром речных жителей и намерены остаться здесь навсегда, вне зависимости от того, какое решение примет Королевство.
   Оберон был у себя, и его, по счастью, не отвлекали никакие важные дела. Я нерешительно вошла в шатер и остановилась у порога.
   – Что случилось, Лена? Кто тебя напугал?
   Я протянула ему письмо. Вот уж не думала, что придется выступать в роли почтальона Печкина. Оберон просмотрел письмо сперва мельком, потом еще раз, внимательнее.
   – Ты прочитала?
   – Случайно. Оно развернулось…
   – Брось, я не собираюсь тебя ругать. Что ты такая нервная?
   – Вы же не отрубите им головы… за измену?
   – У тебя прямо мания – всем рубить головы. Послушай: если бы Алисия и Ортензия хоть на минутку поверили, что я их здесь оставлю, они не написали бы такого письма ни за какие коврижки. Ну подумай, что им тут делать? Быть смирной женой при донном земледельце ни одна не согласится. А принцессы здесь не нужны – нет такой должности, понимаешь? Так что это письмо – каприз в чистом виде, еще одна попытка привлечь внимание Александра…
   Он выглянул из шатра и приказал кому-то:
   – Позови принца. Быстро.
   Ответом был удаляющийся топот.
   – Спасибо, Лена, – вернувшись в шатер, король бросил письмо на низкий столик. – И не забивай себе голову ерундой… Завтра мы выступаем. Постарайся как следует отдохнуть.
* * *
   Принц вышел из шатра красный как рак, чем-то очень недовольный. Вскочил на коня и ускакал; через час все пять принцесс, накануне ночевавших в селении, были водворены на место.
   После ужина меня опять вызвали к королю. Оберон был в шатре не один: в одном из раскладных кресел сидел, виновато улыбаясь, наш трубач. Он был без сапог, правая нога обмотана тряпкой, и бурые пятна на серой ткани становились все больше.
   – Несчастный случай, – сказал мне Оберон. – Вот что бывает, если упражняться в фехтовании, хлебнув перед этим вина… Да перестань! – Это трубачу, который виновато опустил голову. – Я же тебя не ругаю? Лена, – это мне, – ты, надеюсь, знаешь в общем, как устроен человек?
   – Ну да, – в горле у меня почему-то пересохло. – Кости там, вены, артерии… в животе желудок и печень, в груди – сердце, в голове – мозги…
   – Мозги – это замечательно, – сказал Оберон без улыбки. – Сращивать кости тебе рановато, да и необходимости такой, по счастью, нет. Рассечены мягкие ткани, повреждено сухожилие. Осторожно собираем все обратно, перед тем обезболив. Давай.
   Трубач принялся разматывать ногу; я смотрела на него в ужасе:
   – Как? Я?!
   – Маг дороги обязан врачевать раны, – сухо сказал Оберон. – До сих пор обходилось. Но что-то мне подсказывает, что наше везение – ненадолго. Возьми посох, направь на поврежденное место, представь, что у тебя немеют ладони.
   Трубач вытянул окровавленную ногу – и тихо охнул.
   Боюсь крови. У меня от одного ее вида в глазах темнеет. Я глянула на рану – и тут же отвела глаза. Желудок, запрыгав, поднялся к самому горлу.
   – Ему больно, между прочим, – тихо сказал Оберон. – Очень. Ты когда-нибудь резала себе руку или ногу?
   Я только палец однажды резала. Не помню боли – помню страх…
   Взявшись за посох, я поднесла красно-зеленое круглое навершие к изуродованной, расползающейся ноге.
   – Немеют ладони, – все так же тихо подсказал Оберон.
   Руки, сжимающие посох, одеревенели. Трубач вдруг перестал улыбаться, вздохнул сквозь зубы… И обмяк в кресле. Расслабился. Я только теперь поняла, как он был до сих пор напряжен.
   – Умница, – тихо сказал Оберон. – Соединяем ткани, начиная с самых глубоких. Видишь сухожилие?
* * *
   Я выбрела из шатра на слабых ногах, ощущая себя мясником и почти героем. Трубач вышел вслед за мной. Он почти не хромал и говорил без умолку. В голосе его было колоссальное облегчение, а слов я не понимала. Да разве они имели значение, слова?
   Вечерело. Розовые лягушки светлели, как жемчужины, на темно-зеленых листьях кувшинок. Услышав их кваканье, любой соловей удавился бы от зависти: это был не «лягушачий хор» в обычном понимании слова. Это был настоящий музыкальный ансамбль, меняющий мелодии, я все высматривала в камышах дирижера…
   Интересно, здесь, наверное, нет цапель? И вообще никаких естественных лягушачьих врагов? С таким бесстыдным цветом их же видно за версту!
   – Здорово поют, – сказала Эльвира за моей спиной.
   Я поздоровалась.
   – Добрый вечер и вам, Лена… Я ушла из кареты. Там рев да сопли. Как будто сразу не было ясно, чем закончится эта их провокация.
   – Мне тоже не хочется ехать, – сказала я честно. – Но ведь и оставаться здесь тоже…
   – Кто бы спорил. – Эльвира печально вздохнула. – Вы не видели принца?
   – Нет, – я почему-то встревожилась, – а что?
   – Бродит где-то в одиночестве, – в голосе Эльвиры опять обозначилась злость. – Когда у него неприятности – он обижается на всех. Особенно на меня.
   – А какие у него неприятности?
   Эльвира покосилась на меня, будто решая, говорить или нет.
   – У принца, Лена, одна большая неприятность – он не похож на отца. Не выдерживает никакого сравнения с Обероном… так ему кажется. Собственно, так ему и внушалось с детства. Он робкий, слабовольный, мягкий. Но главное – он не маг. А Оберону хотелось, чтобы его сын был волшебником.
   – Ну, – пробормотала я растерянно, – его величество все равно любит…
   – Конечно. Но вполовину меньше, чем любил бы сына-мага, похожего на него самого. Разве это не ясно?
   Я молчала. Лягушки пели, заглушая Эльвирины вздохи.
   – Вы не думайте, Лена… Я прекрасно понимаю Оберона: король не может быть сентиментальным. На нем такая ответственность… Она оправдывает многое. Скажем, он может себе позволить взять чужого ребенка из чужого мира, поставить себе на службу, подвергнуть смертельной опасности…
   – Я не ребенок! И я сама выбрала…
   – Разумеется. Вы сами. У Оберона всегда так получается – само собой. Нет, Лена, не обижайтесь на меня! И не обижайтесь на Александра, если вам покажется, что он ведет себя глупо. Представьте, каково это: постоянно ощущать свою никчемность рядом с блестящим родителем!
   Из лягушачьего хора вырвался одинокий голос солиста. Звук вился, становясь все прозрачней и тоньше, пока не оборвался вдруг обычным хрипловатым «Квак!».
   Я провела носком сапога по влажной траве:
   – Принц… Э-э-э… Разве его величество…
   – Его величество – полководец во главе армии. В военное время. У него есть много других занятий, кроме как щадить нежные нервы принца. – Эльвира грустно покачала головой.
   – Но мы ведь придем на новое место? И Королевство отстроится заново? И принц сможет жениться…
   Я чуть было не ляпнула «на вас», но вовремя прикусила язык.
   – Может быть, – согласилась Эльвира безо всякой уверенности. – Будем надеяться, Лена. Будем надеяться.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 [14] 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация