А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Зимняя луна" (страница 18)

   Птица глядела.
   – Тебе хочется поболтать?
   Птица подняла одно крыло и, засунув под него голову, клювом принялась раздвигать перья, как будто выклевывая блох.
   Глотнув еще пива, Эдуардо произнес:
   – Или ты хочешь управлять мною так же, как этими тварями?
   Ворона попереминалась с ноги на ногу, встряхнулась, вздернула голову и уставилась на него одним глазом.
   – Ты можешь вести себя как обычная пичуга сколько хочешь, но я-то знаю, что ты не такой, совсем не такой.
   Ворона сохраняла спокойствие.
   За окном сумерки уступили место ночи.
   – Ты можешь управлять мной? Или, может быть, ты ограничен во власти – только над простыми существами, с менее сложной нервной системой?
   Черные глаза блеснули. Острый оранжевый клюв слегка раскрылся.
   – Или ты, может быть, изучаешь пока экологию, флору и фауну, примеряешь, как твоя сила работает здесь, оттачиваешь мастерство? А? Наверное, подбираешься ко мне? Так?
   Ворона смотрела.
   – Знаю, что тебя нет в птице – ничего физического. Так же, как и в енотах. Вскрытие это установило. Хотя ты, возможно, помещаешь что-то в животных, чтобы управлять ими, что-нибудь электронное. Я не знаю, может быть, и биологическое. Хотя, вероятно, вас там много в лесу: улей, гнездо, и, может быть, один из вас действительно входит в животное, чтобы управлять. Я, честно говоря, ожидал, что Поттер найдет что-нибудь странное – личинку, живущую в мозгах енота, какую-нибудь сороконогую тварь, которая впилась им в позвоночник. Зерно, неземной паук, что-нибудь. Но ты так не работаешь, да?
   Он глотнул немного «Короны».
   – А… Хороший вкус.
   Он протянул пиво вороне.
   Птица уставилась на него поверх бутылки.
   – Трезвенник, да? Это я запомню. Очень любопытные твари мы, люди. Быстро учимся и хорошо используем то, что выучили, умеем отвечать на вызов. Тебя это ничуть не волнует?
   Ворона подняла хвост и оправилась.
   – Это был комментарий, – удивился Эдуардо, – или просто часть имитации птичьего поведения?
   Острый клюв разинулся и закрылся, открылся и закрылся, но никакого звука птица не издала.
   – Как-то ты управляешь этими зверями с расстояния?.. Телепатия, что-то в этом роде? С неплохого расстояния, в случае с этой птичкой. Шестнадцать миль до Иглз-Руст. Ну, может быть, четырнадцать миль полета вороны.
   Если пришелец и понял, что Эдуардо произнес скверный каламбур, то никак не дал об этом знать через птицу.
   – Ты умен, если это телепатия или что-то такое. Но ведь точно, черт возьми, это требует кое-каких усилий, нет? Однако ты улучшаешь свои знания об ограниченности местного рабского населения.
   Ворона снова занялась выклевыванием блох.
   – Ты уже делал попытки управлять мной? Потому что, если делал, не думаю, что осознавал это. Это не ощущается, как кто-то лезет мне в голову, я не видел никаких чужих образов перед глазами, ничего такого, о чем пишут в этих рассказах.
   Ворона занималась туалетом.
   Эдуардо вытряс остатки «Короны» в рот. Вытер губы рукавом.
   Подцепив блоху, птица спокойно поглядела на него, как будто говоря, что готова просидеть здесь всю ночь, слушая его болтовню, если он захочет.
   – Мне кажется, что ты двигаешься слишком медленно в своих экспериментах. Этот мир кажется достаточно нормальным для тех, кто родился здесь, но, может быть, для тебя это одно из самых странных мест, которые ты видел. Наверное, ты чувствуешь себя здесь не очень уверенно.
   Ему не следовало начинать разговора в надежде, что ворона станет ему отвечать. Это же не какой-то диснеевский фильм. Но ее продолжающееся молчание начало расстраивать и раздражать его, возможно, потому, что весь день он провел на волне пива и теперь был полон пьяной злости.
   – Ну же! Кончай тут вынюхивать. Давай.
   Ворона просто смотрела.
   – Иди сюда сам, отплати мне визитом, ты – настоящий, не птица, или белка, или енот. Приходи сам. Никаких костюмов. Сделай это. Давай разберемся.
   Птица взмахнула крылом, раскрыв его наполовину.
   – Ты хуже, чем ворон у По. Ты даже ни единого слова не скажешь, просто сидишь. Что ты за тварь?!
   Глядит и глядит.

Неподвижный, неподвижный… восседает
Ворон черный, несменяемый дозорный.

   Хотя По и не был никогда его любимцем, а лишь писателем, которого читал, пока не нашел того, что его действительно восхитило, он начал громко читать пернатому часовому, придавая словам страсть, которая обуревала рассказчика, созданного гением поэта:

Светом лампы озаренный, смотрит, словно демон сонный.
Тень ложится удлиненно, на полу лежит года.

   Внезапно он осознал, слишком поздно, что птица, и стих, и собственные предательские мозги привели его к встрече с той ужасной мыслью, которая давила на него с тех пор, как он вычистил землю и другие остатки посещения десятого июня. В центре поэмы По «Ворон» была погибшая девушка, юная Линора. А рассказчик пребывал в жуткой уверенности, что Линора вернулась из…
   Эдуардо захлопнул воображаемую дверь перед остальной частью мысли. В приступе гнева он швырнул пустую пивную бутылку. Она попала в ворону. Птица и бутылка свалились в ночь.
   Он вскочил со стула и бросился к окну.
   Птица потрепыхалась на лужайке, затем взмыла, бешено размахивая крыльями, в темное небо.
   Эдуардо закрыл окно с такой силой, что едва не разбил стекло, и обхватил руками голову, как будто желая вырвать из нее страшную мысль, чтобы она больше его не давила.
   Этой ночью он был очень пьян. Сон, который наконец к нему пришел, был самым большим приближением к смерти из всех, которые он знал.
   Если птица и приходила к нему на окно спальни во время его сна или прогуливалась по краю крыши над ним, он ничего этого не слышал.
* * *
   Эдуардо спал до десяти минут пополудни первого июля. Остаток дня борьба с похмельем и попытки излечиться от него заняли его целиком и удержали мозг от вспоминания строк давно умершего поэта.
   Ворон был с ним и первого июля, и второго, и третьего – с утра до ночи, без перерывов, но старик пытался его не замечать. Больше никаких игр в гляделки с другими часовыми, никаких односторонних бесед. Эдуардо не сидел на крыльце. Когда он находился внутри, то не глядел за окно. Его жизнь стала еще более ограниченной, чем когда-либо.
   В три часа дня четвертого числа, измучившись клаустрофобией от стольких дней, проведенных в четырех стенах, он решил совершить прогулку по сторожевому маршруту и, захватив с собой ружье, вышел наружу. Он не глядел в небо над собой, а только вперед – на далекий горизонт. Дважды, однако, видел быструю тень, проскользнувшую по земле перед ним, и знал, что гуляет не один.
   Возвращался домой и был лишь в двадцати ярдах от крыльца, когда ворона рухнула с неба. Ее крылья беспомощно бились, как будто она забыла, как летать, и врезалась в землю с немногим большей грацией, нежели камень, падающий с той же высоты. Она шлепнулась и закричала в траве, но была уже мертва, когда достигла земли.
   Не вглядываясь, Эдуардо поднял ее за кончик крыла. Отнес на луг и решил бросить там же, где сложил четырех белок двадцать четвертого июня.
   Ожидал найти зловещую кучку останков, хорошенько ощипанную и расчлененную любителями мертвечины, но белки исчезли. Он не удивился бы, если бы кто-то утащил одну или даже две тушки, чтобы пожрать их где-то в другом месте. Но большинство падальщиков разорвали бы белок там, где их и нашли, оставив несколько косточек, несъедобные лапки, полоски покрытой мехом кожи и хорошо поклеванные и поцарапанные зубами черепа.
   Полное исчезновение останков, однако, значило только то, что белок утащил пришелец. Или его другие заместители, управляемые колдовским образом.
   Вероятно, доведя их до смерти, путешественник хотел теперь осмотреть их тела, чтобы выяснить, почему именно они погибли, – чего нельзя было сделать с теми енотами, потому что Эдуардо вмешался и отвез их ветеринару. А может быть, он ощущал, что они, как и еноты, – свидетельства его присутствия. Наверное, он предпочитал обрезать все концы, какие возможно, до тех пор, пока его положение в этом мире не станет более уверенным.
   Он стоял посреди луга, уставившись в то место, где были белки. Размышлял. Потом поднял левую руку, в которой болталась разбившаяся ворона, и только теперь поглядел в ее незрячие глаза. Блестящие, как полированное эбеновое дерево, и выпученные.
   – Ну же, – прошептал он.
   В конце концов отнес ворону в дом. У него были на нее виды. Был план.
* * *
   Дуршлаг с проволочной сеткой был соединен крепкими стальными кольцами наверху и внизу и стоял на трех коротких стальных ножках. Размером с котелок на две-три кварты. Эдуардо использовал его, чтобы отбрасывать макароны, когда готовил их в большом количестве для салата или просто про запас. Два стальных ушка-ручки были прикреплены к верхнему кольцу, за которые он тряс дуршлаг, когда тот наполнялся парящими макаронами, так что нужна была определенная смелость, чтобы за них взяться.
   Покрутив дуршлаг в руках, Эдуардо обдумал свой план еще раз – и затем начал действовать.
   Стоя у кухонной стойки, он развернул крылья мертвой вороны и засунул птицу целиком в дуршлаг.
   Иголкой с ниткой пришил ворону в трех местах к сетке. Это помешает телу выскальзывать из дуршлага, когда он будет его наклонять.
   Когда он отложил иголку с ниткой в сторону, ворона вдруг вяло дернула головой и вздрогнула.
   Эдуардо отскочил от неожиданности и прижался спиной к стойке.
   Ворона издала слабый, дрожащий крик.
   Он знал, что птица была мертва. Как камень. Хотя бы оттого, что ее шея была сломана. Разбухшие глаза фактически вывалились из глазниц. Очевидно, что она умерла еще в полете, от обширного апоплексического удара. Такого же, как и те, что убили енотов и белок. Свалившись с большой высоты, она ударилась о землю с жуткой силой, получив еще другие повреждения. Мертва, как камень.
   Теперь, пришитая к сетке дуршлага, реанимированная птица была не способна оторвать голову от груди не только потому, что этому мешала нитка, которой она была пришита, но еще оттого, что шея все еще была сломанной. Переломанные лапы бесцельно трепыхались. Искалеченные крылья пытались биться, и в этом им опять больше, чем стягивающая нитка, мешало их повреждение.
   Охваченный страхом и отвращением, Эдуардо надавил рукой на грудь вороны. Он не почувствовал сердцебиения.
   Сердце каждой маленькой птицы должно биться чрезвычайно часто, чаще, чем сердце любого млекопитающего. Маленький мечущийся мотор: пых-пых-пых! Всегда легко это определить по тому, как дрожит тельце от быстрых ударов.
   Сердце вороны определенно не билось. Насколько он мог определить, птица также и не дышала. И шея была сломанной.
   Он надеялся, что станет свидетелем способности пришельца возвращать мертвых к жизни, какого-то чуда. Но правда была гораздо мрачнее.
   Ворона была мертва.
   Но шевелилась.
   Дрожа от омерзения, Эдуардо отнял свою руку от маленького корчащегося тельца.
   Пришелец мог восстанавливать управление над трупом, не оживляя. В некотором смысле он был способен лишать души так же, как и давать ее.
   Эдуардо отчаянно пытался избежать мыслей об этом.
   Но он не мог выключить свой мозг. Не мог больше удержаться на этой страшной линии перед вопросом.
   Если бы он не отвез енотов тогда к ветеринару, они бы тоже начали шевелиться и снова бы встали на ноги? Холодные, но двигающиеся, мертвые, но одушевленные?
   В дуршлаге голова вороны свободно крутилась на сломанной шее, и ее клюв открывался и закрывался со слабым клацанием.
   Вероятно, никто вовсе не утаскивал четырех белок с луга. Может быть, их тела уже были охвачены трупным окоченением, когда прозвучал настойчивый зов «кукольника». Тут их холодные мышцы отвратительно напряглись и сжались, твердые сочленения затрещали и хрустнули. Даже когда трупики начнут разлагаться, они, вероятно, продолжат дергаться и поднимать головы, ползти и конвульсивными толчками двигаться от луга, в лес, к берлоге того, кто ими командует.
   Не думай об этом. Прекрати. Думай о чем-нибудь другом, ради бога! О чем-нибудь другом. Не об этом, не об этом.
   Если он отвяжет ворону от дуршлага и пустит ее наружу, будет ли она бить своими сломанными крыльями весь путь вверх по заднему двору, все кошмарное паломничество в тень верхнего леса?
   Осмелится ли он пройти за ней в сердце тьмы?
   Нет. Нет, если должна быть последняя встреча, то пусть она произойдет на его территории, а не в каком-нибудь странном логове, что устроил себе пришелец.
   Эдуардо неожиданно был поражен леденящим кровь подозрением, что пришелец был до такой степени чужд, что даже не разделял человеческое понимание жизни и смерти, не проводил черты между ними вообще. Вероятно, его род никогда не умирает, они или умирают в подлинном биологическом смысле, но снова рождаются в какой-то другой форме из собственных гниющих останков – и пришелец ожидает, что то же самое окажется правдой и для созданий в этом мире. Тогда природа их вида – по одному этому их отношению к смерти – должна быть невообразимо чужой, извращенной, отталкивающей более, чем самое ужасное, что его воображение могло представить.
   В бесконечной Вселенной потенциальное число форм разумной жизни тоже бесконечно – это он открыл в книгах, которые недавно читал. Теоретически все, что можно вообразить, должно существовать где-то в безграничной реальности. Когда говоришь о внеземной форме жизни, чужое значит чуждое, максимально непохожее на привычное. Одна странность на другой, вне легкого понимания и, возможно, вне всех надежд на понимание.
   Он размышлял на эту тему и раньше, но только теперь отчетливо осознал, как мало у него шансов узнать этого путешественника, реально понять его, так же, как и у мыши – понять мозаику всего опыта людей или принцип работы человеческого мозга.
   Мертвая ворона подрагивала, шевеля сломанными лапками.
   Из ее искалеченного горла вырывалось мокрое карканье, гротескная пародия на крик живой птицы.
   Мрак заполнил душу Эдуардо, потому что больше он не мог делать вид, будто бы для него загадка личность «гостя», который оставил отвратительный след в доме ночью десятого июня. Он знал все это – то, что скрывал от себя самого. Даже когда опаивал себя до забвения, знал. Даже когда отрицал, что знает, знал. И знает это теперь. Он знает! Боже милостивый, он знает!
   Эдуардо недавно не боялся умереть.
   Он был почти рад смерти.
   Теперь он снова испугался умереть. Даже больше – это было за страхом. Он был физически болен ужасом. Он дрожал и потел.
   Хотя пришелец не демонстрировал, что способен управлять телом живого человека, но что случится, когда человек умрет?
   Старик взял ружье со стола, снял ключи от «Чероки» с крючка и пошел к двери из кухни в смежный гараж. Он должен уйти немедленно, нет времени на пустые траты, уйти далеко. К черту дальнейшее изучение пришельца. К черту вызовы на последнюю встречу. Ему нужно просто сесть в «Чероки», нажать на акселератор и, сметая все, что возникнет на его пути, добиться того, чтобы как можно больше миль лежало между ним и тем, что вышло из черной двери в одну монтанскую ночь.
   Распахнув дверь, он остановился на пороге между кухней и гаражом. Ему некуда было бежать. Семьи не осталось. Друзей нет. Слишком стар, чтобы начинать другую жизнь.
   И неважно, куда он уйдет, путешественник все еще будет здесь, изучая по-своему этот мир, проводя свои извращенные эксперименты, оскверняя то, что свято, совершая немыслимое поругание того, что Эдуардо всю жизнь любил.
   Нельзя убежать. Он никогда не бегал ни от чего в своей жизни; однако не гордость мешала ему шагнуть в гараж. Единственное, что останавливало его от бегства, было чувство правильного и неправильного, основные ценности, которые он копил всю жизнь. Если он повернется спиной к этим ценностям и побежит, как бродяга без зацепок в этом мире, то больше не сможет глядеть на себя в зеркале. Итак, стар и одинок, что само по себе плохо. Но быть старым и одиноким да съедать самого себя презрением – невыносимо. Отчаянно хотелось уйти, но такого выхода перед ним открыто не было.
   Отступил с порога. Закрыл дверь в гараж и вернул ружье на стол. Чувствовал оголенность души, которую, быть может, не испытывал никто прежде него вне ада.
   Мертвая ворона билась, стараясь вырваться из дуршлага. Эдуардо использовал толстую нитку и вязал надежные узлы, а мышцы и кости птицы были слишком сильно повреждены, чтобы разорвать их.
   Его план показался теперь глупым. Акт бессмысленной бравады – и безумия. Но, однако, он начал его воплощение, предпочитая делать что-то, а не ждать смиренно конца.
   На заднем крыльце прижал дуршлаг вплотную к внешней двери на кухню. Пленная ворона царапалась и трепыхалась. Эдуардо отметил карандашом места на двери против ушек.
   Затем вбил в те места два стандартных гвоздя и повесил на них дуршлаг.
   Ворона все еще слабо сопротивлялась, она была видна сквозь проволочную сетку, притиснутая к двери. Но дуршлаг можно легко снять с гвоздей.
   Используя два гвоздя в форме скобы на каждой стороне, он прибил обе ручки еще крепче к дубовой двери. Стук молотка разнесся по склону двора и отразился эхом сзади него в сосновой стене западного леса.
   Чтобы сдвинуть дуршлаг и забрать ворону, путешественнику или его заменителю придется отжать гвозди-скобы и освободить по крайней мере одну ручку. Единственной альтернативой было разрезать сетку большими ножницами и забрать пернатый трофей.
   Другими словами, мертвую птицу нельзя вытащить быстро и тихо. Эдуардо казалось, что многое подтверждает чужую заинтересованность в содержимом дуршлага, – именно поэтому он собирался провести на кухне всю ночь, если потребуется.
   Хотя не был уверен, что путешественник жаждет получить мертвую ворону. Может быть, он и ошибается, и существу уже нет никакого дела до испорченного заменителя. Однако птица прожила дольше, чем белки, которые прожили дольше енотов, и «кукольник», должно быть, найдет поучительным исследование тел и захочет выяснить, почему это произошло.
   Теперь он не будет работать через белок. Или даже через хитрых енотов. Гораздо бо́льшая сила и проворство потребуются для решения задачи, которую предложил ему Эдуардо. Он молился, чтобы сам пришелец принял вызов и появился. Ну же! Однако, если он пришлет другого, а этот молчаливый другой – погибшая Линора… какой ужас ему предстоит пережить?
   Удивительно, что может выдержать человек. Удивительно, сколько сил остается у него даже в тени подавляющего ужаса, даже в приступе жути, даже залитого самым страшным отчаянием.
   Ворона больше не двигалась. Тишина. Мертвая, как камень.
   Ну же. Иди, ты, ублюдок. Покажи мне свое лицо, покажи мне свою вонючую уродливую морду. Ну же, выползай туда, где я могу тебя видеть. Не робей, ты, проклятый уродец.
   Эдуардо зашел внутрь. Закрыл дверь, но не запер ее. Опустил жалюзи на окнах так, что ничто не могло его видеть без его ведома, сел за кухонный стол, чтобы довести свой дневник до настоящего момента. Заполнив еще три странички ровным почерком, он подумал, что, должно быть, это его последнее выступление.
   В случае, если с ним что-нибудь произойдет, он хотел, чтобы его желтый блокнот нашли – но не слишком легко. Поэтому поместил его в большую сумку на «молнии», окунул ее в воду и поставил в морозильник, среди пакетов с замороженной едой.
   Наступили сумерки. Момент истины быстро приближался. Он не ждал, что существо из леса явит себя при дневном свете. Чувствовал, что оно привыкло к ночи и предпочитает ночь – существо, порожденное во тьме.
   Эдуардо взял из холодильника пиво. Что за черт? Это первая бутылка за несколько часов!
   Хотя ему хотелось оказаться трезвым к тому времени, когда произойдет встреча, он понимал, что трезвость должна быть не полной, а голова не слишком ясной. Некоторые вещи лучше всего встречать и иметь с ними дело человеку, чья чувствительность немного притуплена.
   Ночь уже почти покрыла все на западе, и не успел он разделаться с первой бутылкой пива, когда услышал какое-то движение на заднем крыльце. Тихий глухой звук и скрип, потом снова глухой звук. Определенно, это шевелилась не ворона. Звуки слишком тяжелые. Они были неуклюжи, и производило их нечто, что неловко взбиралось по трем деревянным ступенькам крыльца.
   Эдуардо встал на ноги и взял ружье. Его ладони стали липкими от пота, но он мог держать оружие.
   Еще один глухой звук и скрип по песку.
   Его сердце билось со скоростью птичьего, быстрее, чем у вороны даже тогда, когда та была жива.
   Гость – откуда бы он ни был, как бы он ни звался, живой или мертвый – достиг верхней ступеньки и двинулся по площадке к двери. Больше никаких глухих звуков. Только волочение и шарканье, скольжение и скрип.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 [18] 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация