А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Помутнение" (страница 21)

   – Он не вызывает подозрений?
   – Нет.
   – Вы убеждены, что препарат выращивают?
   – Я – нет. Убеждены они. – Те, кто нам платит, подумал он.
   – Что означает название?
   – Mors ontologica? Смерть духа. Личности. Сути.
   – Он сможет выполнить свою задачу?
   Уэстуэй мрачно молчал, ковыряясь в еде и поглядывая на прохожих.
   – Не знаете?
   – Этого никто не может знать. Память… Несколько сгоревших клеток вдруг оживают. Словно рефлекс. От него требуется не выполнять – реагировать. Нам остается лишь надеяться. Верь, надейся и раздавай свои денежки, как учил апостол Павел.
   Майк смотрел на хорошенькую темноволосую девушку напротив, видел ее умный взгляд и начинал понимать, почему Боб Арктор… – нет, не Арктор, Брюс; меньше знаешь – лучше спишь, – …почему Брюс только о ней и думал. Когда еще был способен думать.
   – Он отлично натренирован, – произнесла Донна сдавленным голосом. И вдруг на ее красивое лицо легло выражение скорби, заостряя все черты. – Господи, какой ценой… – пробормотала она и сделала глоток из стакана.
   А иначе никак нельзя, думал Майк. К ним не пробьешься. Я не смог, сколько ни пытался. Туда допускают только абсолютно выгоревших, безвредных, от которых осталась одна оболочка. Вроде Брюса. Он должен был стать таким… каким стал.
   – Правительство требует слишком многого, – сказала Донна.
   – Этого требует жизнь.
   Ее глаза сузились и засверкали.
   – В данном случае – федеральное правительство. Конкретно. От вас, от меня. От… – она запнулась, – от того, кто был моим другом.
   – Он до сих пор ваш друг.
   – То, что от него осталось, – горько промолвила Донна.
   То, что от него осталось, думал Майк Уэстуэй, все еще ищет тебя. По-своему.
   Им тоже овладела тоска. Но день по-прежнему был хорош, люди веселы, воздух свеж. И впереди маячила возможность успеха – это придавало сил. Они многого достигли. Цель близка.
   – Наверно, нет ничего ужаснее, чем жертвовать живым существом, которое даже не догадывается. Если бы оно понимало и добровольно вызвалось… – Донна взмахнула рукой. – Он не знает. И не знал. Он не вызывался…
   – Вызывался. Это его работа.
   – Он и понятия не имел. И не имеет, потому что сейчас у него нет вообще никаких понятий. Вы знаете не хуже меня. И не будет. Никогда-никогда, сколько бы он ни прожил. Останутся одни рефлексы. Это произошло не случайно, все было запланировано. Мы на это рассчитывали. На мне тяжелейшая вина. Я чувствую на плечах… труп – труп Боба Арктора. Хотя формально он жив.
   Она повысила голос. Люди за соседними столиками отвлеклись от своих гамбургеров и с любопытством смотрели в их сторону. Майк Уэстуэй сделал знак, и Донна с видимым усилием взяла себя в руки.
   После некоторой паузы Уэстуэй произнес:
   – Нельзя допросить того, у кого нет разума.
   – Мне пора на работу. – Донна взглянула на часы. – Я сообщу руководству, что, по вашему мнению, все в порядке.
   – Надо дождаться зимы, – сказал Уэстуэй.
   – Зимы?
   – Да, не раньше. Не спрашивайте почему. Уж так есть: либо получится зимой, либо не получится вовсе.
   – Подходящее время. Когда все мертво и занесено снегом.
   Он рассмеялся:
   – В Калифорнии-то?
   – Зима духа. Mors ontologica. Когда дух мертв.
   – Только спит. – Уэстуэй поднялся, положил руку ей на плечо. В голову почему-то пришла мысль, что эту кожаную куртку ей, возможно, подарил Боб Арктор. В былые счастливые дни.
   – Мы слишком долго над этим работали, – сказала Донна тихим, ровным голосом. – Скорей бы все кончилось, не хочу больше. Иногда по ночам, когда не идет сон, мне кажется, что мы холоднее их. Холоднее врага.
   – Я не чувствую в вас холода, – возразил Майк. – Я вижу перед собой самого теплого человека из всех, кого знаю.
   – Я тепла снаружи: это видимость. Теплые глаза, теплое лицо, теплая фальшивая улыбка, черт бы ее побрал! Внутри я холодна и полна лжи. Я не такая, какой кажусь; я отвратительна. – Она говорила спокойно, с улыбкой. Глаза с расширенными зрачками смотрели ласково и невинно. – Я давно поняла, что другого выхода нет, и заставила себя стать такой. Это не так уж плохо – легче добиться своей цели. Все люди такие, в большей или меньшей степени. Что действительно кошмарно – это ложь. Я лгала своему другу, лгала Бобу Арктору постоянно. Однажды я сказала ему, чтобы он мне не верил, – и, конечно, он решил, что я шучу. Но я его предупреждала. Он сам виноват.
   – Вы сделали все, что могли. И даже более того.
   Донна встала из-за стола.
   – Ладно, стало быть, пока мне докладывать почти нечего. Только ваши заверения, что его приняли. И что им не удалось ничего вытянуть из него с помощью своих… – ее передернуло, – …своих отвратительных игр.
   – Совершенно верно.
   – До встречи. – Она помолчала. – Правительство вряд ли захочет ждать до зимы.
   – Придется, – сказал Уэстуэй. – Ждите и молитесь.
   – Все это чушь, – бросила Донна. – Я имею в виду молитвы. Когда-то давно я молилась, и много, – а теперь бросила. Если бы молитвы действовали, нам не пришлось бы заниматься тем, чем мы занимаемся. Еще одна фальшивая легенда.
   – Как и многое другое, – сказал он, делая несколько шагов ей вслед, стараясь хоть немного продлить эту встречу. – Я не думаю, что вы погубили своего друга. Вы сами жертва в той же степени. Только по вашему виду не скажешь. Так или иначе, выбора не было…
   – Я отправлюсь в ад. – Донна вдруг улыбнулась – задорной мальчишеской улыбкой. – Я ведь католичка.
   И пропала в толпе.
   Уэстуэй растерянно заморгал. Должно быть, так чувствовал себя Боб Арктор. Только что она была тут, живая, осязаемая; и вдруг – ничего. Исчезла. Растворилась среди обычных людей, которые всегда были и всегда будут. Она из тех, что приходят и уходят по своей воле. И ничто, никто не может удержаться с ней рядом.
   Я пытаюсь поймать ветер. Как пытался Арктор. Агенты по борьбе с наркоманией неуловимы. Тени, исчезающие, когда того требует работа. Словно их и не было. Арктор любил призрак, голограмму, сквозь которую нормальный человек пройдет, не оставив и следа. Даже не прикоснувшись к ней – к самой женщине.
   Функция Бога, думал Майк, – превращать зло в добро. И если Он присутствует здесь, то именно этим сейчас и занимается, хотя наши глаза не могут этого увидеть. Все происходит там, глубоко под слоем реальности, и проявится лишь потом. Станет видно, может быть, лишь нашим потомкам, которые ничего не будут знать об ужасной войне, которую мы ведем, и о наших потерях, разве что найдут несколько строк мелким шрифтом в какой-нибудь исторической ссылке. И списка павших там не будет.
   Им нужно поставить памятник. Всем тем, кто погиб. И тем, кто – еще хуже – не погиб. Остался жить после смерти. Как Боб Арктор.
   Донна, наверное, работает по индивидуальному контракту, не в штате. Такие наиболее неуловимы, они пропадают навсегда. Новые имена, новые адреса. Ты спрашиваешь себя: где она теперь? А ответ…
   Нигде. Потому что ее и не было.
   Вернувшись за столик, Майк Уэстуэй доел гамбургер и допил кока-колу. В «Новом пути» кормили неважно. Так что даже если этот гамбургер сделан из перемолотых коровьих задниц…
   Вернуть Донну, найти, привязать к себе… Я повторяю ошибку Арктора. Возможно, ему даже лучше теперь, когда он не осознает своей трагедии. Любить атмосферное явление – вот настоящее горе. Сама безнадежность. Ее имя не значится ни в одной книге, ни в одном списке; ни имя, ни место жительства. Такие девушки есть, и именно их мы любим больше всего – тех, кого любить безнадежно, потому что они ускользают в тот самый миг, когда кажутся совсем рядом.
   Возможно, мы спасли его от худшей участи, подумал Уэстуэй. И при этом пустили то, что осталось, на благое дело.
   Если повезет.

   – Ты знаешь какие-нибудь сказки? – спросила Тельма.
   – Я знаю историю про волка, – сказал Брюс.
   – Про волка и бабушку?
   – Нет. Про черно-белого волка, который жил на дереве и прыгал на фермерскую скотинку. Однажды фермер собрал всех своих сыновей и всех друзей своих сыновей, и они встали вокруг дерева. Наконец волк спрыгнул на какую-то паршивую бурую тварь, и тогда они все разом его пристрелили.
   – Ну, – расстроилась Тельма, – это грустная история.
   – Но шкуру сохранили, – продолжал Брюс. – Черно-белого волка освежевали и выставили его прекрасную шкуру на всеобщее обозрение, чтобы все могли подивиться, какой он был большой и сильный. И последующие поколения много говорили о нем, слагали легенды о его величии и отваге и оплакивали его кончину.
   – Зачем же тогда стреляли?
   – У них не было другого выхода. С волками всегда так поступают.
   – Ты знаешь еще истории? Повеселее?
   – Нет, – ответил Брюс. – Это единственная история, которую я знаю.
   Он замолчал, вспоминая, как волк радовался своим изящным прыжкам, какое удовольствие испытывал от своего мощного тела. И теперь этого тела нет, с ним покончили. Ради каких-то жалких тварей, все равно предназначенных на съедение. Ради неизящных, которые никогда не прыгали, никогда не гордились своей статью. С другой стороны, они остались жить, а черно-белый волк не жаловался. Он ничего не сказал, даже когда в него стреляли; его зубы не отпускали горло добычи. Он погиб впустую. Но иначе не мог. Это был его образ жизни. Единственный, который он знал. И его убили.
   – Я – волк! – закричала Тельма, неуклюже подпрыгивая. – Уф! Уф!
   Она ковыляла, прихрамывая, и пыталась хватать разные предметы, однако промахивалась. В этом было что-то странное. Вдруг его охватил ужас.
   Брюс наконец понял, что ребенок – калека.
   – Ты не волк, – сказал он.
   Какое несчастье, как это могло получиться? Такого…

Ich unglücksel’ get Atlas! Eine Welt,
Die ganze Welt der Schmerzen muss ich tragen,
Ich trage Unerträgliches, und brechen
Will mir das Herz im Leibe.[15]

   …просто не должно быть.
   Брюс повернулся и ушел.
   А Тельма продолжала играть. Подпрыгнула, споткнулась и упала.
   Интересно, что она почувствовала, подумал он.

   Брюс плелся по коридору и искал пылесос. Ему велели тщательно пропылесосить помещение для игр, где дети проводили почти все дни.
   – По коридору направо, – сказал ему Эрл.
   Подойдя к закрытой двери, Брюс сначала постучал, а потом толкнул ее. Дверь открылась. Посреди комнаты старая женщина пыталась жонглировать тремя резиновыми мячиками. Она повернула голову, встряхнула растрепанными седыми волосами и улыбнулась. На ногах у нее были гольфы и теннисные туфли. Брюс увидел запавшие глаза и пустой беззубый рот.
   – Ты так можешь? – прошепелявила она и подбросила все три мячика. Они упали ей на голову, на плечи, запрыгали по полу. Старуха засмеялась, брызгая слюной.
   – Не могу, – сказал он. Им овладел страх.
   – А я могу. – Старуха подняла мячики иссохшими руками и прищурилась, стараясь все сделать правильно.
   В дверь вошел человек и остановился за спиной у Брюса.
   – Давно она тренируется? – спросил Брюс.
   – Порядком. – И к старухе: – Попробуй еще. Почти получается.
   Старуха хихикала, снова и снова высоко подбрасывала мячики, втягивала голову, когда они сыпались на нее, и, скрипя всеми суставами, подбирала их с пола.
   Человек рядом с Брюсом презрительно фыркнул.
   – Тебе надо вымыться, Донна. Ты грязная.
   Брюс потрясенно сказал:
   – Это не Донна. Разве это Донна?
   Он пристально взглянул на старуху и почувствовал смятение: в ее глазах стояли слезы, но она смеялась. Все еще смеясь, она швырнула в него все три мячика. Он еле уклонился.
   – Нет, Донна, нельзя, – сказал человек рядом с Брюсом. – Не кидай в людей. Делай так, как учили по телевизору: бросай, лови и снова бросай. Только сначала иди помойся, от тебя несет.
   – Ладно, – согласилась старуха и засеменила прочь, сгорбленная и маленькая, оставив мячи на полу.
   Человек рядом с Брюсом закрыл дверь, и они пошли по коридору.
   – Давно она здесь?
   – До меня, а я уже шесть месяцев. Хотя жонглировать она учится всего неделю.
   – Тогда это не Донна, – твердо заявил Брюс. – Потому что я приехал неделю назад.
   Донна привезла меня сюда в своей малолитражке, вспомнил он. Точно, мы еще останавливались, чтобы залить радиатор. Как она была хороша – темноволосая, темноглазая, тихая и собранная. В аккуратной кожаной куртке, в сапогах и с сумочкой, на которой висела кроличья лапка.
   Он пошел дальше, продолжая искать пылесос. На душе стало гораздо легче. Но он не понимал почему.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 [21] 22 23 24

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация