А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Боевая машина любви" (страница 17)

   5

   Они молчали, взяв друг друга за руки.
   Вокруг них тут и там стояли горшки с луковицами нарциссов, гиацинтов, крокусов, ландышей, тюльпанов и фрезий.
   Кое-какие луковицы уже выпустили стрелки, некоторые еще отдыхали в прохладном безмолвии теплиц.
   – Крокусы расцветут через пол-луны, – тихо сказала Овель, чтобы не молчать.
   При свете зажженного при помощи огнива светильника, найденного в теплице, Эгин смог рассмотреть Овель получше.
   Да, эти два года не прошли для девочки бесследно. Ее глаза были забраны пеленой невыплаканных слез, у ее губ и между бровей залегли две едва различимые, но все же морщинки. Линии опыта и смирения, письмена времени.
   И все-таки лицо Овель не показалось Эгину менее привлекательным, нет. Эгин умел ценить всякую настоящую красоту – и красоту ранних морщин тоже.
   – Эгин, что с вашими волосами? – тихо всхлипнула Овель и провела ладонью по короткому ежику Эгиновой головы.
   – Ничего. Столичная мода мне надоела, – улыбнулся Эгин. Глядя на Овель, он понимал, что глаза у нее на мокром месте, ему не хотелось, чтобы Овель плакала. – …Да и… я ведь не собирался в Пиннарин. Если бы я знал, что вам не понравится, я бы никогда…
   – Мне нравится, Эгин. Мне нравится, – сказала Овель, пожирая Эгина глазами. – Ой, вам должно быть холодно, – вдруг встрепенулась она, наконец-то осознав, что на Эгине одна только рубашка. – Хотите, я дам вам свою шубу? На время?
   Овель положила своих крохотные озябшие ручки на предплечья Эгина.
   – Госпожа исс Тамай давно не болела простудой? – подмигнул ей Эгин, всем своим видом показывая, что ему совершенно не холодно. Но руки Овель, однако, не убрал.
   Ему, в сущности, и не было холодно. Он вообще не чувствовал своего тела. Ему казалось, что он не существует. Умер. Развоплотился. Попал в настоящий Сад Бессмертных, о котором любят рассуждать поэты на мрачных купеческих пьянках.
   – Не называйте меня госпожой исс Тамай. Ненавижу.
   – Хорошо, не буду. Буду называть вас Овель. Так лучше, но не слишком ли это фамильярно?
   – Так гораздо лучше. – Овель опустила глаза. – О Шилол Изменчиворукий! Эгин, о чем мы с вами говорим! – изменившимся тоном, тоном, в который прокрались нотки плохо сдерживаемой истерики, вдруг воскликнула Овель. – Мы с вами говорим о каких-то пустяках, о том, что не имеет значения! Эгин, я не видела вас семьсот восемьдесят четыре дня, и, возможно, если бы я не видела вас семьсот восемьдесят шесть дней, я бы отужинала синим аконитом. Эгин, у вас вообще есть сердце?
   – Овель, о чем вы говорите? – Тень замешательства поползла по лицу Эгина.
   «Отужинала синим аконитом? Что здесь происходит в этом траханом Пиннарине? Что они делают здесь с Овель? С моей Овель?» – вот какие мысли вертелись в мозгу у Эгина.
   – У меня есть сердце, – подтвердил Эгин в задумчивости.
   Но Овель уже было не остановить. Она рыдала так проникновенно, как умела только одна она.
   Эгин помнил, что даже в их первую встречу, когда Овель угрожала смертельная опасность, когда она была, что называется, «в бегах», она и то ревела как-то более… более сдержанно, что ли. Теперь же она просто исходила слезами, как больной лихорадкой – ядовитой испариной. И на Эгина одно за одним сыпались горькие обвинения.
   – Зачем вы все приходите?! Зачем мучаете меня? Вы же сами говорите, что в Пиннарине случайно. Вот и шли бы своей дорогой! Шли бы уже сразу к мужу – целовать ему руки, восхищаться тем, какой он умный! Какой он писаный красавец! Как он всех насквозь видит! Что вы называете меня госпожой исс Тамай? Разве мало шлюх в Пиннарине? Зачем вы даете мне почувствовать, как низко я пала? Зачем заставляете меня вешаться вам на шею и выпрашивать у вас поцелуй?
   – Овель, девочка, ну что вы… – Эгин был так ошарашен услышанным, что в какой-то момент ему показалось, что его органы слуха затуманены магическим мороком нетопыря Хегуру. И слышит он не то, что говорит Овель, а нечто совершенно нереальное.
   – Овель, милая моя, я вовсе не был уверен, что вы вообще хотите меня видеть… Ведь прошло два года… За это время мало ли что могло случиться? Вы ведь не давали мне никаких клятв, никаких обещаний… Вы – племянница Сиятельной Княгини, а я даже не знаю имени своей матери. Я даже не офицер Свода теперь. Сегодня я украл из дома своего друга Альсима семьдесят золотых авров, чтобы заплатить морякам, которые привезли меня в Новый Ордос. Даже просто прикасаться к ласковому меху вашей шубки – для меня совершенно незаслуженная милость судьбы. Где уж мне рассчитывать на ваши поцелуи?
   Эгин постарался вложить в свои слова всю искренность, на какую вообще был способен бывший офицер Свода, для которого лгать и дышать – вещи одинаково естественные.
   Но ему не удалось унять Овель. Она по-прежнему ревела, ритмично, по-детски попискивая. Ревела, облокотившись о пузатый горшок с гигантской луковицей харренской лилии и закрыв лицо руками.
   Правда, теперь она уже ничего не говорила. Истерика перешла в следующую фазу. Эгину было очевидно: виновна в этой истерике обстановка, которая поставила Овель на грань нервного срыва – все эти землетрясения, эти проклятые семьсот восемьдесят четыре дня…
   – Я неплохо прожил эти два года на Медовом Берегу – мне не было скучно, у меня были женщины, среди которых попадались и такие, которые не уступили бы вам ни в красоте, ни в обаянии…
   Овель насторожилась. Она отняла руки от лица и посмотрела на Эгина в отчаянии. Ее глаза и носик покраснели, а ресницы подрагивали в ожидании «страшной правды», которая вот-вот сорвется в губ Эгина. Но по крайней мере она больше не рыдала.
   – …многим людям я помог выжить, – продолжал Эгин. – Многих лишил жизни… Но со мной была одна вещь, которая делала все мои старания почувствовать себя реальным, тщетными. Вещь, которая ежечасно напоминала мне, что у меня нет души, что все мои успехи – ни для кого, что моя жизнь – конфетти, подхваченные сквозняком. Эта вещь – ваше имя. Да-да, Овель. Ваше имя стало вещью и обрело плоть – так часто я разминал его своим языком. Мне нечего предложить вам, кроме вещи под названием Эгин. Но если это вас устроит – то я дарю ее вам.
   – Какая же вы все-таки сволочь, Эгин, – шепотом сказала Овель, изящнейшим образом высморкалась в подол своего платья и наконец-то – о Шилол! – наконец-то улыбнулась.

   6

   – Что за крысиный лаз, Овель? – деланно возмутился Эгин, когда Овель вела его темным и сырым коридором, то и дело отыскивая в связке новые ключи и отмыкая все новые и новые двери.
   По расчетам Эгина они сейчас находились в северной части подземелий флигеля гнорра.
   – Не так давно у меня был план завести любовника, – шепотом отвечала Овель. – Стервец Лагха завел себе очередную кралю – одну фальмскую баронессу. У меня уже не было сил терпеть эти унижения. Хотелось насолить ему – хоть чем.
   При слове «любовник» у Эгина упало сердце. Но он продолжал улыбаться, стараясь не подавать виду.
   – И как? План удался? – с нарочитой легкомысленностью спросил он.
   – Не удался. – Овель в очередной раз щелкнула замком. – Я очень тщательно готовила свою измену. Меняла гардероб, изыскивала пути и места для тайных встреч… В общем, готовилась честь по чести.
   – И что потом?
   – Меня чуть не вытошнило на первом же свидании.
   – Гм…
   – Увы, мы не были созданы друг для друга, – щебетала Овель. – И потом… мне стало жаль мальчика… Лагха, он… вы, должно быть, сами догадываетесь… если Лагха узнает – съест живьем. Мое расположение, в сущности, того не стоит.
   – И все-таки я готов быть съеденным, – с шутливой обреченностью объявил Эгин.
   – Эгин, я бы никогда не повела бы вас сюда… я слишком дорожу вашей жизнью и вашим благополучием, – вдруг посерьезнела Овель, – но в последние дни Лагху как будто подменили.
   – Что значит «подменили»? – насторожился Эгин.
   – Я его не узнаю…
   – Он заболел?
   – Дело не в этом. Я же говорю вам – как будто подменили. Как будто это другой человек! – всплеснула руками Овель.
   – Может, это и есть «другой человек»? – предположил Эгин, вспоминая все, что узнал в Своде о двойниках и глиняных людях. – Просто тело похоже – и все.
   – Нет. Тело не «похоже». Тело то же самое. То есть абсолютно то же самое. До мельчайших подробностей. До волосков на…
   – Вы совершенно в этом уверены?
   Овель густо покраснела:
   – Ну… совершенно. Я ведь его жена.
   И еще один укол в самое сердце Эгина. «Сам виноват, – вздохнул про себя Эгин. – Не надо было краснобайствовать про женщин, которые не уступят ей ни в красоте, ни в обаянии».
   – Ну хорошо, тело, допустим, то же. Так что же отличается?
   – Эгин, мой муж потерял зрение. Не подумайте, он не ослеп. – Овель сосредоточенно закусила губу. – Вы понимаете, какое зрение я имею в виду?
   Эгин кивнул. Кому как не ему понимать, что имеется в виду магическое зрение, которое позволяет видеть абрис врага в темноте, Измененный предмет в руках мага и еще многие и многие загадочные вещи. А иногда даже формулы Изменений, проступающие на вещах.
   – Иногда зимой, рано-рано утром на оконный козырек нашей спальни садятся синицы. Я даю им зерно. Они сидят тихо и ждут, когда я им что-нибудь брошу. Они могут сидеть часами и дожидаться. Это очень вежливые синицы. Обычно Лагха просыпается первым. И говорит мне: «Вставай, тебя ждут твои зяблики».
   – Ну и что?
   – А то, что стекла в нашей спальне толщиной в два моих пальца. А зашторены окна бархатными гардинами, через которые не пробивается ни один луч света. Лагха не может ни видеть птиц, ни слышать их при помощи простых человеческих чувств. Он обнаруживал их иначе. И он ни разу не ошибался.
   – Подумаешь, – пожал плечами Эгин.
   «Эка невидаль – увидеть синицу через бархатный занавес!» На самом деле уколы ревности, которые беспрерывно, намеренно или невольно провоцировали в нем рассказы Овель, сильно мешали ему слушать.
   – Лагха потерял не только зрение, но и слух. Теперь ему можно врать с утра до вечера и с вечера до утра. Человеческие голоса больше не разделяются для него на говорящие правду и лгущие. Теперь я могу заводить себе хоть дюжину любовников. И если мне хватит ума не спариваться с ними у него на глазах – бьюсь об заклад, он никогда не догадается, что у меня кто-то появился.
   – Пример неудачный, – процедил Эгин. – А в чем еще выражаются эти, как бы сказать, странности?
   – Я могу перечислять их часами. Ведь, в сущности, мне нечем больше заниматься, кроме моих цветов и наблюдений за мужем. Кроме того, Лагха стал исключительно вульгарен. Он острит невпопад, каламбурит, говорит идиотскими загадками вроде «У какого голубя по ночам зудят мудя?». Извините, Эгин.
   Эгин не удержался и прыснул со смеху. Таких декламаций он от Овель совершенно не ожидал.
   – Не за что извинять. Сущая ерунда, продолжайте.
   – Лагха как с цепи сорвался. Щиплет наших служанок за задницы, не разбирая между симпатичными и уродливыми, между дамами и кухарками. Он все время домогается меня. Он готов трахаться беспрерывно. Будучи не в силах удовлетворять его неутолимую похоть, я подложила ему двух своих, условно выражаясь, «подруг» – Канну и Стигелину. И что вы думаете – сошло! Да это не Лагха, а просто, просто… боевая машина любви!
   – Ну… в принципе… я не знаток. Но может быть, это те качества, которые были и раньше, просто обострились?
   – Эгин, конечно, Лагха и раньше не злоупотреблял аскезой. Хотя когда мы поженились, он был… ну в общем, я была у него первой женщиной… И потом у него были связи – Сайла, какие-то банщицы, наконец, Зверда. Их роман чуть не загнал меня в гроб – в меня тыкали пальцем даже иностранные послы, обо мне шептались даже музыканты – сама слышала.
   – Зверда – это та самая фальмская баронесса?
   – Вот-вот.
   – Имя какое-то… зверское.
   – Есть немного, – улыбнулась Овель. – Но даже Зверду можно было терпеть.
   – А теперь?
   – Теперь – невозможно. Поймите, Эгин, никогда у Лагхи не было двух дюжин женщин за четыре дня!
   – За четыре дня? – переспросил Эгин. Он не верил своим ушам.
   – Вот именно! За четыре дня. Во время землетрясения Лагху немного прихлопнуло потолком – но я никогда бы не подумала, что это приведет к таким ужасающим последствиям! Насколько мне известно, Лагха бывал в передрягах и похуже! Пока был жив Альсим, я все надеялась, он его образумит…
   – Постойте, вы сказали «пока был жив Альсим»?
   – Ой! – опешила Овель. – А разве вам не сообщили об этом в Доме Герольдмейстеров?
   – Нет. Я едва унес оттуда ноги. Там устроили засаду люди Свода и…
   Овель положила палец на губы Эгина. Они стояли перед распахнутой дверью некой комнаты, которая, и Эгин сразу это определил, не имела окон.
   – Не надо сейчас об этом. При слове «Свод» у меня пропадает желание жить.
   Эгин понимающе кивнул. Про себя он в целом мог бы сказать то же самое.
   – Я расскажу вам об Альсиме, когда пропоют первые петухи.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 [17] 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация