А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Хризантема императрицы" (страница 21)

   Наследник

   – Не уходи! – Леночка вцепилась в руку. – Пожалуйста, мне страшно.
   Она не лгала, на лице ее отражался такой неподдельный ужас, что Герман и вправду испытал желание остаться, утешить, успокоить, уверить, что пока он здесь, все будет в порядке.
   Вместо этого он решительно разжал Леночкины пальчики и свечу забрал, велев напоследок:
   – Сиди в комнате.
   Больше не кричали, более того, в подъезде установилась такая тишина, что слышен был и шелест дождя, и раскаты грома, уже далекие и нестрашные, и радостная мелодия, доносящаяся из-за двери.
   Герман решительно нажал на кнопку звонка и не отпускал, пока дверь не открылась. На пороге возник сонный, взъерошенный Шурочка.
   – Что?
   – Вы слышали? – Герман поднял свечу повыше. Слабый огонек, однако, позволил рассмотреть и халат, наброшенный поверх коротких джинсовых шорт, совершенно не вязавшихся с обычными Шурочкиными предпочтениями, равно как и белая майка, сетку на волосах и растоптанные тапочки.
   – Что слышал? – спросил Шурочка, зевнув. – Я ничего не слышал. Я спал.
   А музыка за дверью стала громче, и мелодия сменилась, веселая такая. Интересно, откуда она? Света ведь нет.
   – Крик громкий был.
   – Я снотворное принимаю, – Шурочка попытался было закрыть дверь. – Знаете, совсем плохо со сном... сегодня две таблетки даже. Я ничего не слышал!
   Он нервничал и врал, неумело, явно, и музыка выдавала его с головой. Герман решительно оттолкнул Шурочку и вошел в квартиру.
   Темно. Пахнет корицей, сдобой, коньяком и сигаретами.
   – Что вы себе позволяете? Вы сошли с ума, вы...
   Музыка доносилась из крошечного плеера, лежавшего на столике между несколькими свечами, бутылкой вина, бокалами, пепельницей, в которой дымилась сигарета, коробкой конфет и чахлой розочкой в граненом стакане. Хозяйка плеера – Герман сразу решил, что эта розовая игрушка не может принадлежать Шурочке – сидела на диване, закинув ножки на пирамидку из подушек. С виду ей было лет шестнадцать, может, больше, может, меньше – этого Герман не желал знать. Узенькое личико с нервными тонкими чертами, короткие темные волосы, тело неестественно худое и вызывающе-угловатое, дорогое белье и дешевые духи, заполонившие пространство комнаты.
   Увидев Германа, девушка недовольно нахмурилась и заявила:
   – Мы на двоих не договаривались!
   – Я имею право! – взвизгнул Шурочка, обращаясь непонятно к кому. – Это моя частная жизнь!
   – Да ради бога. Это она кричала?
   – Нет, не она. Не знаю, кто! Уходите! Убирайтесь из моей квартиры! Оставьте же меня наконец в покое!
   В этот момент вспыхнул свет, резкий и яркий, выбивший слезу и заставивший выругаться. Зато когда глаза приспособились, стало видно, что лет девице куда больше шестнадцати и сумерки ей к лицу. Лениво потянувшись к пепельнице, она взяла сигарету, затянулась и попросила:
   – Милый, не траться на электричество...
   Герман вышел на лестничную площадку. Все еще тихо, спокойно... вернуться? Леночка ждет и нервничает, но ведь кричали же.
   Он спустился ниже, постучал в дверь к Вельским – не ответили. Приложив ухо к косяку, прислушался. Кажется, в квартире никого не было, но... или все же кто-то есть? Шаги? Показалось? Скрип? Снова показалось? Звуки слишком слабые, чтобы понять.
   – Простите, – раздался сзади голос Милослава. – Дело, конечно, не мое, но все-таки, мне кажется, что нехорошо подслушивать.
   – Вы слышали крик?
   И тут же сам себе ответил: не слышал. Милослав был в синей куртке, которая на плечах, спине и груди почернела от воды, в джинсах, заляпанных грязью, и таких же кроссовках. В одной руке он сжимал зонт, в другой – телефон.
   – Простите, но нет. Я вот только что... в магазин ходил, – зачем-то соврал он. – За хлебом.
   Тут же, сообразив, насколько явна ложь, смутился и добавил.
   – По делам, в общем. Крика не слышал. А вот перила испортили. Дашка расстроится, она к дому нежно, а тут такой вандализм. Не знаю, чем их... вы сами гляньте.
   Герман глянул: на широких, в ладонь, дубовых перилах виднелась глубока рана, из которой торчали темные волоконца дерева. Милослав, спустившийся следом, задумчиво произнес:
   – Ножом так не сделаешь, тут топором орудовали. И что странно, когда я уходил, этого еще не было.
   – А когда вернулись, никого случайно не встретили? Допустим у подъезда?
   – Нет. Но сами понимаете, я, во-первых, особо по сторонам не оглядывался, а во-вторых, ночь, дождь, видимость... а перил жаль. Вандалы.

   Брат

   И сволочи. Заставили его переться на ночь глядя в другой конец города, ждать почти час на остановке под проливным дождем, а потом, когда он, наконец, сообразил, что никто не придет, снова трястись со страху. Ведь не зря дернули, ведь понадобилось же это зачем-то. Зачем? Что его ждет в квартире? И не оттого ли, что страшно переступить порог, он торчит на лестнице?
   – Простите, – Милочка решился и тронул Германа за плечо. – Вы не могли бы... в общем, такое дело, я хотел бы поговорить с вами.
   – Сейчас?
   – Ну... а почему нет? Все равно здесь вы больше ничего не сделаете, а у меня вот появились некоторые мысли.
   А Герман проведя ладонью по перилам, точно пытаясь сгладить рану, медленно, выцеживая слова, сказал:
   – Если только недолго.
   Конечно, недолго. Милослав лишь убедится, что в квартире его не ждут, что там – безопасно.
   Следы чужого присутствия он заметил сразу, еще в коридоре – след ботинка на коврике, сдвинутые в сторону туфли, упавший с вешалки пиджак.
   – П-пройдемся в зал, – Милочка остановился перед дверью, пытаясь разглядеть, что внутри. Силуэт... женский? Мужской? Сквозь толстое, бугристое стекло не разобрать. Собравшись с силами, он нажал на ручку и любезно произнес:
   – Проходите.
   Герман вошел. Ничего не случилось. Ни выстрелов, ни криков, вообще ничего. Тогда Милослав и сам решился войти. В комнате многое изменилось: монитор вот разбили, уроды. И корпус компьютера разворотили, разбросав по ковру детали, вперемешку с блестящими обломками дисков. Ну а с люстры свисали плечики с ярко-алым, шелковым платьем.
   – Г-господи, – Милослав схватился за грудь. – Г-господи, что...
   И именно в этот момент, глядя на устроенный разгром, он отчетливо понял: дурят. Не Жихарь это, но кто-то, кто, как и Серж с Дашкой, докопались до тайны. Жихарь бы пулю подарил, веревку или мешок с камнями, но не платье.
   Удивительно, но стало легче.
   – Вам, наверное, стоит обратиться, – Герман осторожно ступал по ковру, под ногами слабо потрескивали обломки. Вот скоты, всю коллекцию уничтожили... все, что Милослав снимал в течение последнего года.
   Или в этом дело? Не коробка нужна была, а коллекция? И не напугать, но уничтожить... что? Улику? Какую? В Лелиной квартире камер не стояло, но... но может, то убийство было не последним?
   – Знаете, разговора, наверное, не получится, когда тут такое, – Милослав обвел комнату рукой. Теперь ему не терпелось выпроводить гостя и, оставшись наедине с собой, подумать. Хорошенько подумать.
   И представить.
   Пожалуй, вряд ли кто-то догадывался, насколько удивительной, возбуждающей и прекрасной может быть смерть. Естественно, если это чужая смерть.
   И Милослав, закрыв за Германом дверь, суетливой трусцой вернулся в комнату, сдернул платье с плечиков и, скомкав, зарылся лицом. Платье великолепно пахло Женечкиными духами.

   Гений

   Он всю ночь бродил под дождем. Стремительно трезвея, мучаясь от холода и дурноты, он снова и снова прикладывался то к плоской фляжке, предусмотрительно сунутой в карман пиджака, то, когда та опустела, к купленной в переходе бутылке. Один глоток и сознание вновь растворялось в алкогольном тумане, и вот уже не раздражали мокрая одежда и развалившийся ботинок, который Вельский завязал шнурком – разуваться и переобуваться было неохота, – ни расползающиеся желтой крошкой сигареты, ни вывески, мигающие желтыми и синими болотными огнями, ни витрины, ни люди.
   Прохожих было мало, город опустел, освободив улицы для бродячих собак и тех редких представителей рода человеческого, кому не сиделось дома. Вот рычащая тень на колесах и другая, притаившаяся в переулке: в туманном свете фар четко прорисовывались косые плети дождя. Вельский минут пять простоял под козырьком чужого подъезда, присматриваясь к машине, потом где-то рядом хлопнула дверь, и он, испугавшись невесть чего, снова выполз в темноту.
   Это хождение было бессмысленным, как и многое другие, что он делал в жизни, во всяком случае теперь, перебирая все заново, с самого рождения, с детского сада, со школы и института – не литературного, а химико-промышленного, куда его запихнула мать, Вельский остро ощущал безнадежность и тоску по прожитым дням, а еще – собственную беспомощность. Он казался сам себе брошенным и никому не нужным, похожим вот на этого дворового пса, что, увязавшись в какой-то подворотне, уже где-то с час брел следом. Стоило обернуться, и пес застывал в напряженной позе, готовый не то к нападению, не то к бегству, иногда рычал, прижавши острые, волчьи уши к голове, а однажды даже завыл. И Вельский, достав из кармана размякший, крошащийся и пахнущий водой да табаком хлеб, кинул на землю.
   – Жри, – сказал он собаке, а сам приложился к бутылке. – Или ты выпить? Демон! Демон по душу мою... в ад желаешь утащить? Нет, не выйдет... не выйдет! Я не боюсь тебя, демон!
   Пес, отступив, оскалился. Кудлатая шерсть его намокла, обвисая длинными серыми патлами, сквозь которые проглядывала синеватая шкура, топорщился крупным гребнем позвоночник, выдавались полукружьями ребра, а на впалом брюхе виднелся свежий шрам.
   – Нет, демон, – погрозил Вельский. – Я не боюсь тебя, ибо прав! Я прав!
   Крик утонул в шелесте дождя, а пес замолк, подобрался к хлебной корке. Клацнули клыки, мелькнул розовый язык и Вельский расхохотался:
   – Да, пусть вздрогнет ад! Пусть ужаснется небо, узрев мой гнев!
   Смех перешел в кашель, и Аркадий едва не выронил бутылку. Ему было страшно. Ему было одиноко.
   – Вот ты не зря за мною ходишь. Нет, не зря, – он снова побрел по улице, которая, выбравшись из лабиринта домов, полетела вдруг прямой линией, яркой и нарядной, совершенно не соответствующей настроению. Здесь машин было больше, и людей тоже, и не было в них той тоскливой обреченности, того терпения, с которым надлежало слабым беспомощным человеком принимать ночь и грозу. Грозы, впрочем, тоже не было. И выпивка заканчивалась, и ночь.
   Остановившись у ларька, Вельский долго шарил по карманам, потом занемевшими пальцами раздирал слипшиеся купюры, потом унизительно и трусливо клянчил бутылку, а к ней зачем-то пачку печенья. Переплатил, кажется, втрое, сунув разноцветный денежный комок в узкую прорезь окошка, но это было не важно.
   Хотелось апокалипсиса, разверстого неба, ужаса, грозы, ветра, который рвал бы улицу на части, задувая электрический свет фонарей, с корнями проводов выворачивая столбы из асфальта. А вместо этого по обочине потоки воды волочили разноцветные обертки, окурки, пустые пачки сигарет, редкие листья и даже чью-то перчатку.
   – Мир погряз в мусоре, – назидательно заявил Вельский, присаживаясь в тени клена. Лавка была мокрой, брюки тоже, а из переполненной урны торчали горлышки пустых бутылок. Собака села рядом, она больше не казалась ни посланцем из ада, но и не была обычною. А может, Вельскому почти так же, как бури, хотелось прикоснуться к сверхъестественному.
   – И ты мусор. И люди мусор. И вся жизнь – не более чем мусор. Пыль. Дунь и исчезнет с ладони мира.
   Он разодрал пачку с печеньем и кинул сдобный квадрат. Пес сожрал.
   – И я лишь прах от праха. Так стоит ли терзаться? Стоит ли отягощать свое существование иллюзией каких-то правил? Муки совести? Кому они нужны? Не тем ли убогим, что опасаются взглянуть правде в глаза?
   Собака зевнула и, нерешительно вильнув обскубанным хвостом, подошла ближе.
   – Я кажусь тебе скучным и нелепым? О да, это удел многих... многих, но не меня! – Вельский захохотал, как ему показалось, демонически, и эхо, поселившееся в темноте, исказило голос, прокатило звуки по мокрым улочкам. А пес шарахнулся в сторону.
   – Но я тебе скажу! Я тебе скажу, что я – иной! Я убил ее! – Вельский ударил кулаком в грудь. – Я сумел, вот этими руками! Ты видишь кровь на них? Ты чувствуешь зло, которое идет за мной по следу? Ты осязаешь его? На вот...
   На этот раз он бросил сразу пачку, свинтил крышку у бутылки и, припав к горлышку, принялся жадно глотать.
   Минут через десять он уже спал, свернувшись клубком на лавочке, сунув руки под щеку и обняв бутылку, а огромная, лохматая дворняга сидела рядом, пристально наблюдая за человеком. Патруль, заглянувший во дворик ближе к утру, попытался было подойти к спящему, однако пес, поднявшись на длинные худые лапы, грозно оскалился, зарычал глухо, но громко, и люди отступили.
   Впрочем, человек этого не слышал. Он очнулся, когда солнечный свет, пробиваясь сквозь прорехи туч, разрисовывал двор влажными красками, в которых был и стальной серый, и волглый темно-коричневый, с крапинами черноты, и нарядный алый, и желтый, и фиолетово-черный, прорезанный тонкими прожилочками синевы. Цвета плыли, мешались, плавно перетекая в запахи, такие же путанные и неотделимые друг от друга.
   Вельский сел, обняв гудящую голову руками. К горлу волнами подкатывала тошнота, его знобило и крутило, заледеневшие ноги не чувствовались, пальцы, впрочем, тоже. Еще никогда ему не было настолько плохо. Рядом раздалось слабое ворчание, и на колени легла лобастая лысоватая голова с карими глазами и шрамом поперек лба.
   – Т-ты... – Вельский хотел сказать «вон пошел», но из горла вырвался сдавленный стон. Дворняга, поднявшись на задние лапы, лизнула в щеку.
* * *
   Дверь в квартиру была открыта, и Вельский обрадовался: не придется взламывать.
   – Проходи, – велел он собаке, и та нерешительно, прижавшись тощим боком к стене, переступила порог. Втянула воздух, оскалилась и уши к голове прижала.
   – Что? – отчего-то шепотом спросил Вельский. – Что не так?
   Пес зарычал, но не на него, а на кого-то, кто находился там, в спальной или, быть может, в гостиной. Или в его, Вельского, кабинете.
   – Пошли, – он положил руку на вздыбленный загривок, вцепившись пальцами во влажную, грязную шерсть, и прикосновение придало решимости.
   Все-таки жаль, что мама не разрешала завести собаку.
   – Пошли, – повторил Вельский и решительно сделал первый шаг. Второй. Скрипнула половица, хлопнула, закрываясь, дверь, и щелкнул замок, а пес, испугавшись звука, скакнул вперед, но остановился перед туалетом. Уперся всеми четырьмя лапами и зарычал.
   – Что? Что там, Демон?
   Дверь заперта на защелку и свет не горит.
   – Ну ничего нету, все хорошо, слышишь? – Вельский говорил это скорее себе, чем собаке, и успокаивался. Нервная дрожь, охватившая его поначалу, утихла, а потом и вовсе сменилась дрожью мышечной, судорожной, рожденной мокрою одеждой, такими же мокрыми ботинками и ночью под открытым небом.
   – Сейчас по быстрому в душ, потом чайку... – Вельский было решил, что выпьет совсем не чайку, но при мысли о водке в желудке заклокотало, забурлило, а к горлу скакнул комок тошноты, заставивший, позабыв про все опасения разом, рвануть дверь.
   Стошнило на пол.
   Женька сидела на унитазе, прислонившись спиной к стояку. Руки ее, сложенные на коленях, сжимали полотенце, подол платья задрался, обнажая резинку чулок и белую полоску кожи. Растрепанные волосы скрывали и лицо, и частью – рубленую рану. На полу, на светлой английской плитке, купленной с хорошей скидкой, лежал топор.
   Собака завыла, а Вельский заплакал.
   Как же так? Он не убивал ее! Не убивал! Но кто ему поверит?
* * *
   На улице шел дождь, мелкий и озорной, он подернул стекло прозрачной пленкой, за которой плыли яркая весенняя зелень и синева безоблачного неба, и кусок радуги, скорее придуманный, чем увиденный. Но времени любоваться на разноцветную картинку, точно вынырнувшую из глубин калейдоскопа, не было.
   Дашка последний раз глянула в зеркало, одернула пиджак, надела блестящие лаковые туфельки и, взяв с комода кожаный портфельчик, сама себе пожелала удачи.
   Впрочем, она была почти спокойна: у нее все получится. У нее всегда все получалось, стоит захотеть и... и решиться.
   Так и сейчас. Защита прошла гладко, банкет после защиты – еще лучше. И Дарья возвращалась домой в великолепном настроении. Впервые за долгое время она была если не довольна жизнью, то хотя бы полностью удовлетворена.
   И даже перекрывший дорогу к подъезду грузовик показался лишь неудобной мелочью, Дарья с удовольствием прошла те несколько метров, что отделяли ее от служебной «Волги» до двери, и пахнущий черемухою дождь был в радость.
   Ну а грузчики, пытавшиеся протащить в дверь массивное трюмо, вызвали лишь легкое недоумение, и то скорее неуклюжестью, чем фактом своего присутствия. Трюмо застряло, грузчики матерились, а дождь вдруг усилился.
   – Дарья Вацлавовна, идите в машину, – крикнул шофер. – Я сейчас туточки разберуся!
   Дарья отмахнулась, ничего страшного, она подождет. Она тысячу лет не стояла вот просто так, под дождем, не дышала цветущей черемухой, не ловила губами ледяные капли, не... не сделала столько всего!
   – Ах, простите ради Бога, – к Дарье кинулась высокая худощавая женщина в темном плаще. В одной руке ее был зонт, в другой – массивный сверток. – Вы тоже здесь живете? И я! Я ваша новая соседка!
   Соседка? Ну да, конечно, ведь прежние соседи переехали куда-то, но это случилось еще в прошлом месяце и не вызвало у Дарьи никаких эмоций, кроме сожаления: новые соседи могут оказаться беспокойными. Что ж, эта таковой не выглядела.
   Девушка была молода, лет около двадцати, красива – данный факт вызвал легкое раздражение – и выглядела смущенной. Грузчики меж тем, справившись с трюмо, с грохотом и матом поволокли его вверх по лестнице.
   Ну вот, хорошее настроение постепенно улетучивалось: судя по содержимому грузовичка, таскать мебель они будут долго, а значит, и грохотать, и материться...
   Что ж, первые неприятности начались.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 [21] 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация