А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Последний романтик" (страница 1)

   Шимун Врочек
   Последний романтик

   1

   Ноги под дерн не поместились. Пришлось рубить ветки и закидывать сверху. Теперь лежат, как медведи в берлоге. Мама и три детеныша. Обнялись и ждут весны. Капрал разве что лапу не сосет.
   – Муау!
   Я говорю: подожди, девочка. Еще немного. Папа почти закончил.
   Беру еловую лапу и кидаю сверху. Потом сажусь на землю и говорю: сил моих больше нет.
   …Я думал – по дороге быстрее будет. Потому что морковка опять успела проголодаться. А в деревне можно было взять молока. И нажевать с хлебом. И она бы так не орала. Лежала бы и сосала «дулю». Важная, как китайский император.
   А они тут как тут – верхом. Закричали:
   – Вот он, сукин сын!
   Окружили и стволы наставили. Капрал сверху смотрит. Синий мундир, усы сапожной щеткой и пистоль за поясом. Он его даже доставать не стал. Видит, у меня руки заняты. До шпаги никак не дотянуться. А пистоль я в лесу выкинул. Во-первых: пороха к нему не было, я в одной рубахе из окна выскочил. Во-вторых: пистолет тяжелый, пришлось выбирать.
   Я говорю:
   – Вы меня, как, арестовывать будете? Или на месте порешите?
   Капрал говорит:
   – Посмотрим.
   Морковка открыла глаза и говорит: уа-у. Таким обиженным тоном.
   Я подумал – надо было выбрать пистолет. А девчонку оставить. Все руки оттянула, даром что четыре месяца. Посреди леса, волков и лисиц. Тогда у нее был бы шанс.
   Я говорю:
   – Все хорошо, девочка.
   – Ее скоро нужно кормить, – говорю.
   Капрал усмехнулся и говорит:
   – Не бойся, накормим. Ты давай – одежонку скидывай! Только не дергайся, а то не ровен час…
   Что получится, капрал не сказал. Но я и так понял. Потому что нетрудно догадаться. Особенно, если прошлой ночью это видел.
   Я девчонку на землю положил и говорю:
   – Вы там были?
   – Нет, – отвечает капрал.
   Я по глазам вижу, что врет. Они у него сделались отдельно от лица. Словно кто-то другой в капральской физиономии дырки проделал и выглядывает. И здорово ему стыдно, этому другому.
   – Раздевайся, – говорит капрал. – Кому сказано.
   Я расстегнул рубашку, чтобы его не злить.
   – Моя жена жива?
   – Конечно, – отвечает, не раздумывая.
   А другой, который за капралом прячется и которому стыдно, говорит:
   – Нет.
   – Понятно, – говорю я.
* * *
   Я говорю: мне нравится, как это звучит. Ты сама попробуй. Маленькая девочка. Маленькая девочка. Разве не здорово?
   Жена говорит:
   – Папина дочка.
   Я говорю:
   – Зато характер твой.
* * *
   Я пошел в лес. Сначала пытался резать дерн шпагой, но ничего не получилось. Потом мне дали нож. Я выкраивал куски травы и относил к яме. Художественно так вокруг нее раскладывал. Замерз, как собака и весь перемазался. А потом капрал говорит:
   – Хватит.
   Я посмотрел на яму и говорю:
   – Еще немного. Кажется, я выше ростом. Пятки будут торчать.
   Один говорит:
   – А ты без головы меряй.
   И засмеялся. Остальные тоже. Все, кроме меня и капрала. Он перед этим, как мои шрамы увидел, сказал:
   – Это откуда?
   – Рамбург, – ответил я. Без одежды стало холодно. Мурашки высыпали по всему телу. – Палашом.
   – А это?
   – Под Несвижем… картечью.
   – А вот это?
   – Когда маленьким был, расшибся.
   Поэтому сейчас капрал сказал:
   – А ну, заткнули пасти!
   Морковка смотрела какой-то сон и молчала в тряпочку. Я вообще думал, что такое невозможно. Такая тишина. Все время, что морковка не ела – она кричала. Не переставая. Я думал – свихнусь. Или оглохну. Так что выбор между ней и пистолетом был достаточно трудным.
   Я стою голый и говорю:
   – Что будет с ней?
   Капрал говорит:
   – Отвезем князю.
   Я говорю:
   – Мне нужно попрощаться.
   Он перевел взгляд на девочку. Потом говорит:
   – Ладно.
* * *
   Я девчонку прижал, она – раскаленная. Как уголек. Вернее, мне так с холоду почудилось. Морковка «дулю» выплюнула и проснулась. Смотрит на меня. Глаза серые, рожица серьезная.
   – Гу, – говорит.
   Потом выгибаться начала. Потому что я-то холодный.
   Я говорю:
   – Цок, цок, лошадка! – она улыбается. Взял морковку и подкинул вверх. И еще раз. Она смеется. Я даже согреваться начал. Потом прижал девчонку к себе. От нее тепло и молоком пахнет.
   – Ты наша принцесса, – говорю. У капрала такое лицо сделалось, словно он луком подавился.
   И тут морковка описалась. Вообще горячо стало. Я даже глаза зажмурил. Стоим, греемся…
   Капрал сказал:
   – Ну все, пора.
   Я глаза открыл, говорю:
   – Еще одно. Сейчас я скажу дочери пару слов, а вы все отойдите.
   Капрал подумал немного и говорит:
   – Ладно.
   – Анна-Фредерика! – говорю я громко. Чтобы они разобрали. – Слушай мое завещание…
   И перешёл на шепот.
   Она слушает и будто все понимает. Как большая. На левой щеке – грязное пятно. Это я рукой задел, когда обнимал.
   Потом я девчонку последний раз поцеловал и говорю:
   – Мы готовы.
* * *
   Потому что я не знаю – зачем князь это сделал. Если, конечно, это был он. Его люди. Они не сказали.
   С этими всегда так. Забывают представиться. Профессиональная этика. Что-то вроде «кодекса наемного убийцы».
   Мне до ямы шагов десять. Или восемь – если не мельчить.
   Я огляделся. Один из тех, что надо мной смеялись, у ямы встал и на меч опирается. Другой траву в мешок напихивает. Это чтобы моей голове там помягче было.
   – Опять все в последний момент, – говорю, – да?
   Капрал дернул щекой:
   – И не говори. Оболтусы.
   Тут морковка на руках заворочалась. Кулачками глаза трет и куксится. Такое ощущение, что сейчас заплачет.
   Я говорю капралу:
   – Можешь дать мне слово? Это вместо последнего желания.
   Он говорит:
   – Какое слово?
   Я говорю:
   – Возьми девчонку. Только сам – без этих твоих… Передашь князю на руки. Скажешь: Утрехт все дочке завещал. Пусть князь растит, как свою. Сделаешь?
   Капрал лицом стал, как апостол. Такой же суровомордый. Словно ему ответственность за человечество какую-то жилу перекрыла. И теперь с выдохом проблемы. Говорит:
   – Сделаю.
   Я говорю:
   – Слово?
   Он говорит:
   – Слово.
   И тогда я протянул ему девчонку.
* * *
   Все-таки там был мой дом. Что сводило на нет их численное преимущество. Или мой кураж сводил? Не знаю. Когда вокруг темнота, грохот и вой, через который пробивается детский крик, а фоном – истошный визг нянек… А еще где-то за стеной убивают твоих людей…
   Тут становится не до выяснений.
   Наверное, надо было спросить: за что? Что мы вам сделали? Поймать одного урода и задать вопрос. Но я сразу не догадался, а потом некогда стало.
   Потому что я взял шпагу и начал убивать их в ответ.
   А потом я добрался до девчонки. И руки оказались заняты. Пришлось прыгать в окно.
   А сейчас руки совершенно свободны. Только грязные и под ногтями земля. Поэтому я выдернул пистолет у него из-за пояса. И курок взвел. У капрала глаза сделались по чайнику. Но сделать ничего не может.
   Потому что у него на руках морковка лежит и смотрит.
   Я говорю:
   – Держи крепче.
   Повернулся и выстрелил.
   Парень с мечом охнул и задохнулся. Я перехватил пистолет за ствол и бросил. Потом расправил руки и пошел убивать тех, что остались.
* * *
   Пока я их убивал, он так и стоял с девчонкой в охапку.
   Я подошел и ее из капральских рук вынул.
   Говорю:
   – Теперь уходи.
   Капрал вздрогнул. Посмотрел на меня, на пистолет, который я у парня с мешком взял. Затем быстро – в сторону. Туда, где лошади привязаны. Я говорю:
   – Нет. Пешком иди.
   А когда он повернулся, я поднял пистолет и выстрелил капралу в затылок.
* * *
   Я говорю: Анна-Фредерика, слушай мое завещание.
   Надо было сказать: девочка моя смешная. Твоя мама отошла в мир иной. Я ее очень любил. Но ты не волнуйся. Ангелы на небесах ее очень ждали. Они там сидят в белых одеяниях и играют на арфах. А Верена смотрит на них и улыбается…
   И тому подобную чушь.
   Я сказал: морковка, нашу маму убили. И я этих уродов собираюсь похоронить.
   Такой вот, блять, не романтичный.
* * *
   Пришлось их утрамбовывать. Потому что яма было на меня одного, а их целых четыре. Но я справился.
   Встал сверху и прыгал, пока не влезли.
   Потом укладывал дерн кусками, а когда его не стало хватать, накидал веток. Теперь лежат, как в берлоге. Потом я сел на землю и сказал:
   – Сил моих больше нет.
   Долго сидел. Потом встал и пошел к морковке.

   2

   Это еще ничего. Совсем голодная, она хуже. Откроет рот и вопит. Я ее поднимаю, а она плотная, как комок глины. И пальцами не разомнешь. Маленькая и красная, словно обварившийся гном.
   Я говорю:
   – У вас молоко есть?
   Она смотрит на морковку, а та продолжает хныкать. Женщина говорит:
   – Ты солдат?
   Я говорю:
   – Нет.
   Она вздохнула и говорит:
   – Заходите. Есть у меня молоко. И перекусить что-нибудь найдется.
   Я привязал коня, вошел в дом и сел на лавку. И чувствую: сил подняться нет совсем. Она говорит:
   – Ты контуженный, что ли?
   Я снова говорю:
   – Нет.
   Словно с кем-то поспорил – одно слово на целый день.
   Она говорит:
   – А похоже. Ладно, подожди здесь, солдат. Я сейчас приду.
   Пока она ходила, я даже не шевельнулся. Словно из меня стержень вынули, на котором все держалось. И я теперь бесформенный и никому не нужный.
   Хотя – есть девчонка. И ей стоило бы пеленки поменять. Мы с утра в дороге, и я представляю, как у нее там все набухло. Как перед потопом.
   И пистолеты надо проверить.
   Только я не могу.
   Вернулась женщина и говорит: ты оглох? Твоя орет так, что во дворе уши закладывает!
   Я поднимаю глаза и говорю: правда? я не слышал.
   Она тогда замолчала и на меня смотрит. А потом говорит:
   – Давай, я твою девочку покормлю.
   Я говорю:
   – Нет. Я сам.
* * *
   Жена говорит: ты принцесса у нас. Посмотрите на эти щечки. На эти ножки. Ах, какие у нас ножки!
   Я говорю: тьфу на тебя, обезьянка. Тьфу на вас обоих.
   Потому что мне страшно.
   Потому что за стеной люди с пустыми глазами.
* * *
   Она говорит:
   – Пока ты спал, у тебя лицо было живое. А сейчас опять мертвое.
   Я говорю:
   – Просто у меня рожа такая.
   Она покачала головой. Говорит:
   – Ты красивый. Только устал сильно.
   Я говорю: наверное. Поднялся и вышел во двор. После того, как мне Верена приснилась, трудно стало разговаривать. Все время чувствую, что нас в комнате трое.
   Четверо. Потому что морковка тоже слушает.
   Поэтому я сел на крыльце. Достал пистолет и стал замок проверять. Порох с полки совсем высыпался. Я достал рожок и думаю – надо остальные проверить. Та ночь больше не повторится. Нет, спасибо. Больше меня врасплох не застанут.
   Потом она тоже вышла во двор. Села рядом и смотрит, как я развлекаюсь. Потом говорит:
   – Тебя как зовут?
   Я говорю:
   – Лейбер.
   – Меня Марта. Останетесь до завтра? Маленькая устала, ты отдохнешь.
   Я говорю:
   – Хорошо.
   Она говорит:
   – У меня муж тоже солдатом был. У самого Белого Герцога в первом фирфейлене…
   И давай рассказывать, как они жили. Как будто мне это надо. Хотя, наверное, так у всех женщин заведено.
   Они, наверное, и на небесах не меняются.
   Я представил, как Верена ангелам говорит: и тут муж меня трахнул.
   И какие у них при этом становятся ангельские лица.
* * *
   – Загляденье просто, – говорю я.
   Марта и виду не подает. Как будто я взял и поверил, что такое у неё каждый день. Чашечки, горшочки, тарелочки – вся женская артиллерия. Выкатила на прямую наводку и давай лупить. Курятина в пехотной терции. Жареная колбаса в направлении главного удара. Каши с флангов обходят.
   Пиво – стратегический резерв.
   Она сидит и на меня смотрит. Как я сражаюсь.
   Военачальница.
   – Вкусно, – говорю я. – Спасибо.
   Она говорит:
   – Да ты ешь, ешь.
   Словно до этого я в основном мимо рта проносил.
   И вдруг мне по ноге что-то – шшшш. Я вздрогнул. Только потом догадался, кто это может быть. С таким хвостом.
   – Как кошку зовут? – говорю.
   – Никак, – говорит Марта. – Приблудная. Родила недавно четверых. Теперь ходит, словно она здесь хозяйка.
   Кошка услышала, что про нее речь, и вышла из-под стола. Сама худая, как скелет. Но в глазах такое требовательное выражение. Некогда мне с вами ерундой заниматься. У меня дети.
   Я говорю:
   – Какая красивая.
   Марта говорит:
   – Что?
   Я говорю:
   – Правда. Женщины все такие. Особенно после родов. Словно у вас под кожей – спящее солнце. Даже у кошки. Только вы этого не понимаете. Жалуетесь и плачете.
   И мужчинам приходится с этим что-то делать. Тащить в постель и доказывать. Ты – самая красивая. Потому что вы по-другому не понимаете. У женщин это где-то между ног закорочено. А, может, и по всему телу. Я не знаю. А потом, если получилось, солнце просыпается. И вы начинаете светиться так, что глазам больно. Наверное, у вас под кожей проложены стеклянные трубки, по которым вода течет…
   Я говорю:
   – Только это не вода, а самый настоящий огонь.
   Она фыркнула и засмеялась. Говорит:
   – Ложился бы ты спать, солдат. Опять ерунду какую-то болтаешь.
   А по глазам вижу: нет, не ерунду.
* * *
   Я говорю: сколько-сколько?
   Йохан говорит:
   – Пять монет в неделю. Вы же понимаете, трудные времена.
   Я говорю:
   – Понимаю.
   Потом я не выдержал и снова посмотрел.
   «Разыскивается Вальтер Утрехт, рыцарь. Около тридцати лет. Обвиняется в убийстве своей жены Верены, урожденной Кришталевской.»
   На рисунке я был чисто выбрит и элегантен, как положено женоубийце. И очень слабо похож на себя нынешнего.
   Князь оказался провидцем. Или не поверил в мои добрые намерения. С той ночи прошло больше месяца, а нас продолжали искать. Хотя теоретически мы с морковкой уже находились где-то очень далеко. За пределами княжества, например. Но только не здесь.
   Йохан говорит:
   – Комнату будете смотреть?
   Я говорю:
   – Конечно.
   «Также разыскивается его дочь, Анна-Фредерика, пяти месяцев отроду. Похищена…»
   Не похищена, а спасена. Есть разница.
   Хотя – меня-то как раз никто не спрашивал.
   Мы поднялись по лестнице. Йохан открыл дверь и говорит:
   – Вот.
   Я огляделся. Потом прошел к окну, открыл и выглянул. Улица как спящая змея. Чешуя за ночь вымокла и блестит. Дальше по улице раскачивается вывеска портного. Я прикинул – шагов пятьдесят до нее. На вывеске – ножницы и катушка ниток. Все яркое и заметное.
   Потом я поднял взгляд и увидел небо в просвете домов. Голубое и чистое, как бывает после дождя.
   Я говорю Йохану:
   – Договорились.
   Кстати, насчет моих намерений князь прав. Я и сам в них не верю. То есть… не верю, что они у меня добрые.
* * *
   Раньше она была целиком белая, но со временем протерлась. И на неё кусочки нашили – чёрные и жёлтые.
   Я говорю:
   – Заплатка, иди сюда. Кис-кис-кис.
   Кошка на меня смотрит, но подходить не торопится. Можно подумать, ей каждый день имя дают.
   Я говорю:
   – Как хочешь.
   Последнее время меня немного отпустило. Спасибо Марте. Я даже в другой комнате спать научился. Недолго, правда. Час-два. Проснусь и бегу проверять. Но уже хорошо. Потому что раньше будил морковку храпом. Или криком.
   Подхожу и слышу: мау-а-уа. Громко так, с выражением. И опять: мау-а-уа.
   Это она жалуется. У девочки в руках игрушка, и она ей рассказывает, как ей здесь плохо и как её все обижают.
   Я говорю:
   – Цок, цок, лошадка!
   Обиды сразу как не бывало.
   – Ты лыба, – говорю. – Лыба. Чего улыбаешься? Муравьишка. Ну, иди ко мне. Пойдем котят смотреть?
   Она говорит:
   – Аа!
   На маму никто особо не походил. Заплатка худая и строгая. А котята – круглые и веселые, как тряпичные мячики. Трое возятся, один спит. Хотя он, наверное, тоже веселый.
   И все разного цвета, словно их по масти подбирали.
   Я говорю:
   – Кто из вас кто?
   Черный оказался девочкой. Коготки мелкие и острые. Запищала и давай вырываться. Наверное, тоже папина дочка. Одного такого черного я недавно на заборе видел.
   Морковка зашевелилась и смотрит, открыв рот. Потом ручки потянула.
   Я говорю:
   – Анна-Фредерика, познакомься с Чернушкой. Видишь, какая она маленькая?
   И вдруг сзади – шипение.
   Я замер. Потом осторожно опустил котенка на землю. Повернулся и говорю:
   – А это котенкина мама.
   У морковки глаза стали круглые.
   Заплатка стоит, готовая к бою. Вполморды – желтое пятно. Шерсть вздыблена, в глазах – отчаяние. Потому что это я человек, она всего лишь кошка. Но я стою между ней и котятами. И это серьезно уравнивает шансы.
   Я представил, что это не кошка, а молодая женщина. А вокруг и ночь и вой и грохот…
   Взял девчонку поудобнее и отступил в сторону.
   Морковка затихла, словно что понимает. Я обошел Заплатку кругом и вышел из сарая.
   Сидел на крыльце и смотрел, как темнеет.
   А потом Заплатка появилась. Сама подошла и нас обнюхала. Девчонка морщилась, когда кошка её усами задевала.
   Заплатка повернулась и ушла обратно в сарай. Домой, к детям.
   А мне почему-то вдруг стало очень обидно.
* * *
   Повернулся, а там она стоит. Я и не видел, как подошла. Увлекся с дверью.
   Она на меня смотрит и говорит:
   – Девочку пора кормить.
   Я говорю:
   – Я знаю.
   И стоим друг на друга пялимся. Как два идиота.
   Потом Марта усмехнулась и говорит:
   – Ты сильный.
   Я на развороченную дверь смотрю и говорю: да?
   Она говорит:
   – Но молотка в руках сроду не держал. Я же вижу. У тебя под другое руки заточены. Поэтому и не выходит. Вот шпаги, ружья – это твоё, верно?
   Я говорю: наверное.
   Она говорит:
   – Почему вы, мужчины, просто не можете быть дома? А? Объясни мне, солдат!
   Я говорю: не знаю.
   Она говорит:
   – Почему вам обязательно нужно куда-то идти – и кого-то там убивать?
   Я не знаю, что ответить.
   Она говорит:
   – А потом еще желательно сдохнуть где-то там, вдали от дома – в грязи и вонище!
   Я молчу.
   Она помедлила и говорит:
   – Тогда вы будете счастливы, да?
   Повернулась и ушла в дом. А я смотрю ей вслед, и у меня внутри – пустота. Словно вырвали что-то очень важное и теперь нити свисают.
* * *
   Наверное, она что-то почувствовала. Женщины в этом смысле вообще тоньше устроены. Как барометр.
   Я зашел в сарай и вытащил сверток. Длинный, почти в мой рост. Снял мешковину, проверил и завязал обратно. Потом взялся за пистолеты. Заводил каждый и нажимал на спуск. Не то, чтобы дергался. Просто надо было себя чем-то занять.
   Хотя – не без мандража, конечно.
   Потом разобрал вещи. Морковкины – в одну сторону, свои – в другую. Из своих назавтра отобрал солдатскую куртку, рубаху, чулки, бриджи. Все чистое, как на парад.
   Деньги, бумаги. «Завещаю своей дочери Анне-Фредерике…» и так далее.
   Все, кажется.
   А потом я вспомнил, что сказала Марта в день нашей встречи.

   Во дворе – бочка, в бочке – вода. В воде закат отражается. И моё лицо заодно.
   Cмотрю на себя и думаю – где красивый? Чего она выдумала?
   А потом подумал – правильно, наверное. Может с нами, мужчинами, это тоже работает? Мы нужны женщинам, а они – нам. Мужчина постоянно должен доказывать женщине, что она – лучшая в мире. Иначе он не мужчина, а сапожная подошва. Чтобы мы из угловатых, негибких, жестких, туповатых становились такими, как есть – мы должны отдавать.
   Это же просто. Если воду не вычерпывать, она уходит. Может, мы тоже пересыхаем, как колодцы?
   И тогда, блять, в нас выстрелить надо, чтобы вода появилась?!
   Когда совсем стемнело, я поднялся на крыльцо и открыл дверь. А там – она. Вроде как случайно в сенях стоит.
   Я на нее смотрю, а она отвернулась. Только… я знаю, что она меня видит. Не глазами, всем телом. И она знает, что я знаю.
   Стоим, дыхание друг друга слушаем.
   А потом я сделал шаг. И другой. И как-то само собой получилось, что мы стоим рядом, и кажется, что кожа у неё в темноте тихонечко светится.
   Прижал к себе. Она затихла и в грудь мне упирается. Лапки мягкие, как у котенка.
   Я говорю: привет.
* * *
   Спящая змея проснулась. Открылись двери лавок, зашумели люди. По пыльной чешуе зацокали каблуки и копыта. Цок, цок, лошадка! И улыбается.
   Я посмотрел наверх. Небо в просвете домов чистое, света достаточно.
   Перевёл взгляд на лавку портного. Ножницы большие и белые, нитки зеленые. Все четкое и яркое. Отсюда до вывески пятьдесят два шага – я проверял.
   Потом задернул занавески, чтобы осталась только узкая щель. Взял стул и устроился у окна. Аркебузу поставил к стене, кувшин с водой – на пол, по левую руку.
   И стал ждать.
* * *
   Потому что однажды просыпаешься ночью, а вокруг темно – и душно, и грохот, и скрип, словно за стеной перетаскивают мебель. А потом, без перехода, гул голосов, который отзывается во всем теле. Только слов не разобрать, словно это кошмарный сон. Одни вибрации, низкие, тяжелые, тягучие, как патока. И этих в голосах звучит тоска и ужас – оттого, что обладатели голосов знают, что им предстоит совершить.
   В неясной тревоге, на границе сна и темноты, ты лежишь с открытыми глазами и чего-то ждешь. Кажется, вечером ты поругался с женой из-за ерунды – сейчас даже не можешь вспомнить, из-за чего именно – но заснул ты не в спальне, а на кушетке в гостиной, где спал не раздеваясь и даже не сняв сапоги. Ты лежишь и слушаешь, как в груди отзываются зловещие тамтамы. А за стеной идут люди с тягучими голосами и глаза у них пустые, как у ящериц.
Чтение онлайн



[1] 2

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация