А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Отчаянная осень" (страница 8)

   12

   Сегодня воскресенье. Оксана Михайловна хотела пойти за город, пешком, тихими улицами. Ей снился этот ее неприятный сон. Чужой ребенок вдавливал ее в гальку. И она проснулась с ощущением счастья, но тут же поняла, что никакое это не счастье, а, наоборот, неприятность. Она не понимает этого сна, боится его и ненавидит. Видимо, думает она, я что-то подобное видела в детстве. Может, я и есть тот самый толстый ребенок и это я давлю свою мать? Воспоминания о раннем детстве у Оксаны Михайловны были несобранные, рваные. Но совершенно точно, что в них не было моря. Наоборот, исключительная сушь.
   Желтая степь, а по ней катится перекати-поле или какая-то другая сухая, шелестящая трава. А Оксана-маленькая стоит у глиняного домика. Это Казахстан.
   Снова степь, на этот раз зеленая и сырая… И Оксане не разрешается уходить далеко. Это уже где-то под Астраханью.
   В школу она пошла в сороковом году в Горловке. Они жили прямо рядом с какой-то большой шахтой, коптящей горьким дымом.
   Потом эвакуация. Это было уже подробно вспоминаемое детство. Урал. Возвращение отца после войны.
   Впервые море Оксана увидела в свой первый трудовой отпуск, который провела в «Артеке» воспитательницей. Вот тогда она полюбила лежать близко к воде и ждать, когда легонько накроет волной и будет ощущение покоя и счастья, как будто ты не «сапиенс» вовсе, а просто часть природы – дерево там, трава, песок… Видимо, из этого безмыслия и сотворился этот ее повторяющийся сон.
   Похлестав себя сильным душем, Оксана Михайловна выпила чашку кофе с кусочком сыра без хлеба и вышла на улицу. Во дворе выколачивала ковер ее соседка, врач-невропатолог. Соседка бросила свое дело и спросила Оксану Михайловну:
   – Вы не знаете, для чего нам, женщинам, дается воскресенье? – И она показала на свой ковер, на чужое белье на веревках.
   – Я, например, иду гулять, – ответила Оксана Михайловна. – Выкиньте свой палас, и идемте…
   Невропатолог смотрела на Оксану Михайловну – свежую, подтянутую, бодрую – и придумывала ответ. Самый близкий и самый точный был бы такой: «Хорошо вам, старой деве… А мой муж уют ценит. А какой уют без ковра?»
   Ответила же невропатолог элегантно:
   – Гуляйте на здоровье, Оксана Михайловна, вы детям нашим нужны сильная. На вас школа держится.
   Невропатолог посмотрела ей вслед и отметила, какая у Оксаны Михайловны прямая спина, а вот ноги дрябловаты. Есть разная последовательность старения. У кого она начинается с лица, у кого с живота, у кого с ног… У Оксаны подсыхают лодыжки.
   Невропатолог шмякнула по ковру выбивалкой, глотнула родной домашней пыли и успокоилась.
   Оксана же Михайловна поднялась на косогор и села на камень, который считала своим. Она действительно стала быстро уставать. Раньше ей ничего не стоило взбежать на любую высоту, а сейчас першило в горле и сердце билось, как будто его раскачали.
   Думалось ей о разном. О том, что «баушка» совсем слаба, и хоть бюллетень она не берет и в школу приходит, все равно все вопросы решает она, Оксана Михайловна.
   Школа с горы кажется серенькой коробочкой. И видно, как к ней просто вплотную прижался шарик цирка. В горсовете Оксана Михайловна видела перспективный план перестройки города. Там цирк совсем в другом месте, громадное строение-сомбреро, по типу сочинского… А старый цирк просто снесут… На его месте планируется зал тяжелой атлетики. Чемпион мира из их города, так что тяжелая атлетика теперь любимый, чтимый и финансируемый у них вид спорта… Ей он не нравится… В нем слишком много мужского. Больше мужского, чем человеческого. Так же как в художественной гимнастике слишком много женского. Мячики, лента, походочка с вихлянием… Но когда это еще будет… Цирк-сомбреро… Наверное, когда она уйдет на пенсию. Но, слава богу, это еще не скоро… Правда, недавно случилась история… Ушла на пенсию учительница, с которой она начинала.
   Пришла, швырнула ей на стол заявление и сказала:
   – Все! Двадцать пять лет оттрубила! Отдай мои законные пятьдесят два рубля за выслугу и прости-прощай!
   Оксана Михайловна не поверила. Ведь до возраста еще семь лет.
   – Ты что? – закричала она. – Учебный год только начался, а у тебя шуточки.
   – Извини, – ответила учительница. – Не шуточки. Думала, честно скажу, годок перемогусь… Нет сил! А главное – понимаешь? – нет смысла. Дни превратились в ожидание пенсии, конца…
   – Что ты будешь делать?
   – Ничего! – ответила та. – Ничего! Буду поздно вставать. Буду читать детективы. Обаблюсь!
   – Я тебе дам отпуск за свой счет, – предложила Оксана Михайловна. – Побабься. С месяц.
   – Нет, – засмеялась та. – Нет! Мне месяца мало. Я пожить хочу. Без расписания. Без тебя. Без мысли: скорее бы, скорее бы! Ты подумай: я жизнь подгоняю, понимаешь? Я старость жду, понимаешь? Смерть…
   – Ну знаешь! Катись! – сказала ей Оксана Михайловна.
   – Качусь! – засмеялась та.
   Устроила банкет с неимоверным количеством спиртного. Упилась. Плясала «Барыню». И все эти новомодные танцы. Чуть до стриптиза не дошла, едва отговорили. Ходит сейчас с выкрашенными волосами, завитыми мелким бесом, в американских джинсах за двести рублей. Работает под молоденькую, а самой сорок восемь… Говорят, купила гитару и бряцает. Тоже мне Высоцкий. Но пришлось им с «баушкой» утихомиривать народ, так это на всех подействовало. «Баушка», конечно, сказала глупость. Она сказала, что беда Оленьки (Ольги Матвеевны) в том, что она ошибочно разделила свое существо, свое «я», на две части – для школы и для дома. Надо было давно купить и гитару, и джинсы, и петь, и плясать, раз тебе так хочется. Но она приходила в школу вся такая забронированная, дома была другой и надорвалась, потому что оказалась во лжи… Живите правдиво и естественно, призывала «баушка».
   Оксане Михайловне пришлось мягко выруливать куда следует. Конечно, надо жить правдиво и естественно. Но, милые мои друзья… Мы ведь не сами по себе… Мы ведь на людях… Мы ведь на сцене… У нас с вами должна быть контролируемая естественность и контролируемая правдивость… Как наше слово отзовется… Вот что такое педагогика… С ней согласились, с Оксаной Михайловной. Хочешь играть на гитаре или губной гармошке, ради бога, играй дома. Джинсы, если двести рублей не жалко, носи в отпуске. А завиваться спиральками в сорок восемь – это и дома глупо. Сорок же восемь, товарищи! Это даже пополам уже двадцать четыре. Последнее оказалось особенно убедительным. Даже на три – шестнадцать. Паспорт дают. Вот уже какой возраст… Так что, если немного болят ноги, это нормально… Она купит велосипед. Надо придумать, где его хранить зимой.
   С камня ей хорошо было видно, как кто-то подымался наверх. Она не взяла очки, поэтому не могла разобрать кто. Видела, человек, заметив ее, остановился и пошел в сторону, еще немного и совсем скрылся.
   …Недавно «баушка» сморозила глупость.
   – Как Ирочка Полякова похорошела!
   Оксана Михайловна потеряла дар речи. То есть?! Все же наоборот?
   – Ну знаете… – сказала она и посмотрела на «баушку» так, что та махнула на нее рукой.
   – Фу! Как нехорошо вы смотрите! Но я повторяю вам: девочка похорошела, потому что страдает… Слава богу, она сошла наконец с плаката… Я выдам ей премию за первую в жизни двойку.
   Оксане Михайловне хотелось крикнуть: «Товарищи! Посмотрите! Нужны ли еще аргументы?»
   Сидя на камне, она еще раз испытала этот свой испепеляющий гнев. «То-ва-ри-щи!»

   13

   Они шли втроем и молчали. Ира, Саша и Мишка.
   – Пошли в кино? – предложил Мишка.
   – Между прочим, – сказала Ира, – вешалку надо было бы починить. У них же нет в доме мужчины.
   – А я что? Против? – ответил Мишка. – Я сегодня же… Потом… Пусть повисит чуток на одном гвозде…
   И он засмеялся, приглашая их похохотать над висящей на одном гвозде вешалкой.
   Но никто не засмеялся.
   – Ира права, – сказал вдруг Саша. – Ты сейчас не можешь, а у меня как раз есть время… Я починю… Раз у нее есть алебастр, это пара пустяков. Пока, ребята, а? Я пойду?
   И он пошел, а потом даже почему-то побежал.
   – Иди! – тускло, тихо, равнодушно и будто только себе сказала Ира. И повторила: – Иди, иди…
   – Ты возьми толстый шуруп! – кричал вслед Мишка. – И найди крепкую деревяшку…
   Но Саша уже убежал, а Мишка, не веря тому, что он все-таки остался вдвоем с Ирой, запрокинул голову и закричал, как очень горластая развеселившаяся птица. Вот так взял да и закричал.
   – Громче можешь? – спросила Ира.
   – Могу! – радостно ответил Мишка и закричал еще громче.
   – Кретин! – сказала она ему четко и тоже громко. – Кретин! Идиот! Чтоб ты сдох!
Из дневника Лены Шубниковой
   Я шла по дороге в синей юбке, белой кофте, галстуке и испанке. Он подошел ко мне и сказал: «Можно, я пойду рядом в ногу?» И пошел. В ногу. Потом сказал: «Смотрите, как это у нас ладно получается, а если еще и запеть…» Дошли до дома. Он снял линялую джинсовую кепочку. «Володя Скворцов, девятнадцать лет, студент». И повернулся спиной. На стройотрядовской куртке было написано: «Автодорожник». Я назвала себя. «Как вы замечательно говорите», – засмеялся он. А я так растерялась, что забыла сказать важное: мне уже двадцать два! Двадцать два, а не девятнадцать.
   Немного же мне, оказывается, надо! Я весь день думаю об этом Володе.
   Проводим «День защиты природы». Даже поплакали. Доконали малыши. Они с таким горем рассказывали о выброшенных котятах, о сломанных березах, о затоптанных клумбах. Так, как видят маленькие, не видит никто. Потом это куда-то враз исчезает. Дети органически не способны оправдать зло.
   Почему взросление убивает искренность и доброту? Когда начинается цинизм? И почему он начинается? С какого слова? Поступка?
   Я думаю, что даже у таких удивительных педагогов, как Корчак и Сухомлинский, вырастали и плохие люди. В воспитании всегда много надежды, а гарантий нет… Мои маленькие! Будьте хорошими!
   В десятом классе распространяла билеты на спектакль, о котором все газеты написали, что он никуда не годится. Такое стыдное дело! Шуточки и реплики – будь здоров! Я должна была на них гневно реагировать, но не могла. В сущности, этими дурацкими билетами я давала повод издеваться. Нельзя такие вещи делать! Нельзя плохое выдавать за хорошее, ненужное за нужное. Выручил Саша Величко. Он взял сразу пять билетов со словами: «Надо выручить братьев-артистов!» Тут же вскочила Ира Полякова. У Миши Катаева не оказалось денег. Я ему дала взаймы. Он так покраснел, так сцепил зубы…
   Проблема «денег в кармане». Все очень сложно. Одни старательно прячут в пеналы двадцать-тридцать копеек. У других в книжках мятые рубли и даже трешки. Как же не видеть, что это подчас больше влияет на отношения, чем что другое?
   Мне безумно было жалко Катаева. Величко взял пять билетов, а Мишка не смог наскрести на один. И все это на глазах Иры Поляковой.
   Шура Одинцова испепелила меня взглядом и спросила:
   – А учителя сколько билетов взяли на эту халтуру?
   Мне было гадко. Учителя сопротивлялись точно так же. Газеты прочли, да и из знакомых уже кто-то видел. А. С. решила вопрос: сама купила все билеты. А один Оксана. Думаю, именно она одна из всех будет в театре.
   Представляю пустой зал и бездарный спектакль, который играют для Оксаны.
   Театр одного зрителя.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 [8] 9 10 11 12 13

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация