А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Отчаянная осень" (страница 10)

   16

   На совещании в облоно было два доклада. Один – по школьным делам в целом. Второй делал прокурор.
   Оксана Михайловна слушала оба доклада рассеянно. Утром, во время приседаний, как-то очень громко хрустнуло в колене и заломило всю ногу. Пришлось надеть туфли на низком каблуке, а она любила высокий. В низком каблуке нет достойности. Это наблюдение Оксана Михайловна сделала еще в молодости. Она тогда хотела понять, почему на стадионе чувствует себя плохо, неуверенно, хоть с нормами БГТО и ГТО у нее всегда все было в порядке. Потому что раздета? Но ведь у нее хорошая фигура, она не какая-нибудь приземистая коротконожка. Поняла: дело в отсутствии каблука. В походке, при которой всегда валишься на пятки, как ни старайся встать на цыпочки. А когда она в раздевалке надевает туфли на каблуках, все будто становится на правильные места.
   Оксана Михайловна прятала свои сегодняшние ущербные ноги под кресло. Главное – вернуться в школу, там у нее в столе удобные французские туфли. Великолепная колодка… Великолепная. Как будто с нее снята…
   – Случай с прорабом Одинцовым… – услышала она.
   – Его дочь у меня учится, – сказала Оксана Михайловна своей соседке, директору сельской школы.
   – Говорят, – прошептала соседка-директор, – этот Одинцов – мелкая сошка в деле. Я слышала…
   – Глупости, – резко ответила Оксана Михайловна. – Я тоже слышала. Скажите, ну вот вас можно заставить воровать? Или, к примеру, выдавать аттестаты налево и направо…
   Соседка растерянно поморгала и вздохнула.
   – Скажете тоже, аттестаты, – пробормотала она. – Они же мне по счету выдаются… За каждый испорченный бланк я отвечаю…
   – Вы так говорите, что можно подумать, будь они у вас без счета… Не в этом же дело! Если я не захочу совершать безобразия, я не буду их совершать, и никто не в силах будет меня заставить.
   На лице соседки мелькнуло странное выражение – то ли издевки, то ли насмешки, как будто она знала что-то совсем противоположное об Оксане Михайловне. Но соседка тут же убрала с лица это выражение, захлопала глазами простовато-глуповато и старательно стала соглашаться, приводя примеры того, как у них в совхозе агроном настоял на своем и председателю пришлось посчитаться с этим. История была какая-то мутная, неясная, Оксана Михайловна хотела было переспросить: а чего хотел агроном? А чего председатель? Но соседка стала говорить про другое, про то, что ей надо успеть до перерыва купить в магазине разные канцелярские принадлежности. Она спросила Оксану Михайловну, куда это делись стержни для шариковых ручек. А клей? Его что, теперь не производят? А чернила? Была в этих простых вопросах некая ядовитость, какое-то желание ущемить Оксану Михайловну, и та почувствовала это и возмутилась.
   – Вы так у меня спрашиваете, – прошипела она, – будто я директор чернильной фабрики.
   Соседка, довольная, засмеялась, потому что увидела: ее вопросы задели Оксану Михайловну, которую она недолюбливала, как недолюбливала всех этих городских педагогов, у которых проблем ровно вполовину меньше, чем у сельских, зато чванства…
   Оксана Михайловна возвращалась в школу быстрым шагом, чтоб успеть к уроку, даже сократила себе путь, пошла дворами. Марину она встретила в арке старого дома.
   Они пошли вместе, и Марина, сама для себя неожиданно, сказала, что она очень беспокоится за Мишу, он у нее такой хороший, и никак она не ожидала от Иры Поляковой грубости, она вчера такое сказала, что не доведи господи… Повторять страшно…
   Потому что дело касалось Иры, Оксана Михайловна выспросила Марину с пристрастием. Фраза «Чтоб ты сдох!» ее потрясла. Она представила себе девочку, говорящую ее, увидела искривленный презрением рот, вообразилось даже несусветное – гневная пена, но это – отогнала Оксана Михайловна видение – чушь, можно сказать, собачья. Никакой пены быть не могло. От всего этого – вообразилось и проанализировалось – у Оксаны Михайловны защемило сердце. Бедная ты моя девочка! Как тебя довели! Ты и слов-то таких никогда не знала, а уж сказать грубость… Довели!! Оксана Михайловна вдруг ощутила неимоверную силу, которую теперь надо всю без остатка бросить на спасение Ирочки… Чего тянула? Ведь она раньше всех заметила. Надеялась. Надеялась, что все обойдется, рассосется.
   «Плакатная девочка, вы говорите? – безмолвно кричала она „баушке“. – Так это что – плохо? Вы – демагог… Все ваши чаи и монологи копейки не стоят!»
   «Чтоб ты сдох! Чтоб ты сдох!»
   Оксана Михайловна испытала вдруг радость от предощущения своей главной победы. Жизнь, она ведь все в конце концов ставит на свои места. Сейчас выясняется главное: кто из них прав во взгляде на Иру Полякову? Оксана Михайловна застыдилась своих мыслей, потому что получалось: Ирочка – только аргумент в их разногласиях с «баушкой». А это не так, Ирочка – любимая ученица. Лучшая девочка, которую она когда-либо встретила. И чтоб совсем отвязаться от мыслей о «баушке», Оксана Михайловна сказала себе: «Эту девочку я хотела бы родить. У меня к ней материнское чувство».
   И сердце в подтверждение щемило по-матерински, просто болело оно по всем правилам любви.
   Подходя к школе, Оксана Михайловна увидела, как к цирковым конюшням подогнали длинные фургоны.
   Значит, эти уезжают. Значит, уезжает этот князь, простите, серебряный. Вот в чем, значит, дело… Что ж тут удивляться, раз она обижает этого Мишу Катаева. Ему надо кое-что объяснить, этому выросшему дурачку… Ну, например, что за любовь полагается бороться… Не плакаться мамочке в жилетку, а бороться. Миша им поможет – и Оксане Михайловне, и Ирочке. Это даже хорошо, что Ирочка кричит на него. Психологически хорошо. Она отвлекается от своего, как ей кажется, горя. Глупенькая! Да разве тебе князь нужен? Король! Оксана Михайловна засмеялась. Она ей об этом обязательно скажет.
   Надев туфли на каблуках, Оксана Михайловна почувствовала себя легко и уверенно. И вызвала к себе Мишу Катаева.
Из дневника Лены Шубниковой
   Оксана ненавидит цирк. Она сегодня в этом призналась. Всем стало неловко. Я потом думала: почему никто не сказал ей, что цирк любит? Никто с ней не хочет связываться. Только А. С. могла бы ей что-то сказать. Почему мы все молчим, когда Оксана говорит? Почему в разговорах о ней все считают своим долгом подчеркнуть, какая она деловая, четкая, как много делает для школы, как благодаря ей и то и се… А глаза их говорят: просто гадина. Все хотят сохранить объективность и порядочность. Это школа А. С.! Это от нее! Это она любит повторять: «Не рубите сплеча! Мы не дровосеки!»
   У нас в школе не принято говорить о коллегах плохо. Только Оксана позволяет себе это. Кто-то должен – первый! – ответить ей. Мне неудобно. Я в учительском списке – последняя. Может, я просто оправдываю собственную безвольную позицию? Но я представляю, как это может быть. У меня во рту возникнет каша. Оксана поднимет брови высоко и скажет низким, проникновенным голосом: «Как вы нечетко говорите, Лена!»
   Была у логопеда. «Не морочь мне голову, – сказал он. – Я тебя не для старого МХАТа готовил, а для нового ты уже годишься. Они давно выше четкости звуков. Хочешь, порекомендую психоаналитика? Ты просто трусиха».
   У моего логопеда большущая голова, тонкая шея и широкие плечи. Он весь абсолютно непропорционален, у него странная, семенящая походка. Но умен как черт.
   Он сказал слова, которые мне еще предстоит разжевать:
   – Понимание человека человеком идет в гораздо меньшей степени, чем мы думаем, через слова… Есть поступки… Они могут быть и бывают немы… Есть глаза, куда более говорящие, чем мы думаем… Есть отношение, которое идет из сердца, и что бы мы при этом ни говорили… Слова обманывают, а все остальное нет… Так что твое пришепетывание, мол, дорогая, – это не поломка, это даже не трещина… Это такая малость в твоем контакте с миром… Так что не бери в голову! У тебя есть парень? – спросил он.
   – Нет, – четко сказала я.
   Володя Скворцов, который время от времени ждет меня возле школы, не в счет. Он доводит меня до моего дома, всегда снимает свою кепочку и говорит: «Ну будь…» И все. Это ведь ничего не значит, тем более что я ему так и не сказала, что мне двадцать два года…
   Приходила поплакать в пионерскую комнату Ира Полякова. У меня в углу, за стендом, есть такое место. Плачет она тоже по-старушечьи. Раскачивает головой, сморкается и тихонько подвывает. Миша Катаев фланировал под дверью. Штаны ему коротки, и куртка тоже. Видны крупные красные кулаки, он их сжимает изо всей силы. Горячий вырос мальчик. Кулаки его мне не нравятся!
   В десятом что-то происходит. Вот моим маленьким я знаю, что говорить, когда им плохо. Их иногда просто можно посадить на колени. Маленькие – раскрыты. Большие – на замках. Не брать же лом. Когда начинается это замыкание в себе? Наверное, в момент первого недоверия. Не доверяю – и прячусь. Не доверяю больше – прячусь больше. Так до бесконечности… Нужен обратный процесс.

   17

   Уроки в десятом шли вяло, как они всегда идут в понедельник, потому что рабочую неделю у десятиклассников открывает литература. Молоденькая учительница приносит на уроки портреты писателей, диапозитивы известных картин, у нее масса всяких наглядных пособий в виде цитат, которые плакатным шрифтом должны вколачиваться – по ее разумению – непосредственно в глубину мозга, минуя все промежуточные этапы – понимания, чувствования, удивления. Она еще не знает, что ее уроки вызывают некоторую панику в коллективе учителей, и Оксана Михайловна ходила советоваться к «баушке». Та сказала, что сама придет к ней на литературу.
   Шурка смотрит прямо в глаза Горькому в молодости. Не красавец, это точно. Но глаза… Взгляд… Горький смотрел на нее из своей молодости, и хотелось, чтобы он объяснил ей, почему ей неприятна мама, когда она возвращается от отца? И отец неприятен. Таскает ее по кино, кафе, будто ничего не случилось… Случилось же, случилось! Он жулик, он преступник, но они едят и пьют два раза в месяц что-нибудь эдакое… И мать потом хвастается.
   Шурка резко повернулась к Мишке. Конечно, пялится на Ирку. Ей вдруг захотелось громко сказать ему: «Ты! Размазня! Бегаешь за ней, как придурок. Человек – это звучит гордо. Прочти, умный ведь человек написал».
   Но тут пришла секретарша и сказала: «Катаева к завучу».
   – Понимаешь, – заговорила Оксана Михайловна, усадив Мишку. – Понимаешь, ей надо помочь… У меня душа за нее болит. Помочь понять, что есть кто-то еще… Кроме него. Докажи ей свою любовь… Докажи! Смотри, какой ты стал… Высокий, красивый… Она просто еще не увидела это… Просто она смотрит в другую сторону… Понимаешь? Ну вот я сегодня все утро ходила без каблуков и видела все иначе. Ниже! Так и она! Ты выше его. Заставь ее поднять голову на себя.
   Он ничего не понимал.
   Ничегошеньки.
   Он интуитивно понял одно: дело не в нем, а в Ире. У Оксаны душа за нее болит. Она просто гений прозорливости, если после вчерашнего предлагает ему такое.
   – А то, что она сказала тебе вчера… Прости, я это знаю, – продолжала Оксана Михайловна. – Так это нервы. Как и у тебя, когда ты попросил у бедной матери водку.
   Как все просто! Это мама со своей наивной бдительностью. Он даже не может на нее сердиться, потому что она поступила так, как поступала всегда. Кинулась его спасать, как кинулась целовать отвороты халата врачу, как кинулась вчера ему в ноги, а потом уговорила лечь и дала выпить какого-то настоя, от которого ему стало тепло и безразлично, и он уснул и проснулся, только когда открылась дверь и мама откуда-то вернулась, вся какая-то сморщенная и твердая, а он подумал: неужели купила водки? Она подошла к нему, постояла рядом, положила руку ему на лоб, неживую, холодную. Нет, пришла без водки. И он испытал разочарование и облегчение одновременно.
   …В Одессе, в больнице, он часто выполнял это поручение – сбегать незаметно в магазин. Он был худенький, мог пролезть между прутьями ограды. Он был скромненький, его не подозревали медсестры. Слепые любили давать советы мальчишке. «Слушай, – говорили, – мы плохого не скажем». Один старый инженер как-то сказал: жизнь можно начать постигать с любого места. Можно многое в ней понять, копая грядку для лука, а можно ни черта не сообразить, прочитав всех философов земли. Это все равно что быть испорченным приемником, который не ловит ни одной станции, один треск. Знания – вокруг, а ты приемник. Больница – хорошее место в смысле настройки. Лежи и улавливай. И постигай, что треск, а что дело… Нет пропащего времени, если ты живешь. А живешь ты тогда, когда душа твоя все больше понимает и растет – вместе с твоими руками и ногами. «Как ты думаешь, у тебя она растет – душа?» – «Не знаю», – ответил Миша. «Познай! Познай!» – засмеялся инженер.
   Марина думала: ее болезненный сын, наверное, только на уроке анатомии и физиологии узнал, как появляются дети.
   – Давай я помою тебе спинку! – стучала она ему в ванную. – А то я тебя не видела.
   Он вздыхал, и надевал плавки, и впускал ее, потому что, постигая мир, он уже постиг, что, кроме него, у матери нет никого.
   – …Любовь… – говорила Оксана Михайловна и вдруг резко замолчала, потому что на кончик языка пришли слова «не вздохи на скамейке», слова из ее юности, но она вдруг поняла: они сейчас не годились. Образ луны устарел. Это Оксана Михайловна знает точно. – Любовь – это защита, – сказала она. И сказала, оказывается, самые важные слова. Она это почувствовала, обрадовалась, восхитилась собой. – Понимаешь? Ты иди, Миша, иди… И все будет хорошо… Поверь… Цирк уезжает…
   Она отодвинула штору и показала на сбор у конюшен. Слон топтался, как будто решал вопрос, куда ему идти – на восток или на запад.
   …Он встретил встревоженный взгляд Шурки, и его охватила злость. Ну мама – ладно, пусть ему до сих пор трет спину, он стерпит, но эта чего? Чего ей от него надо? Это из-за нее все, из-за этой вешалки проклятой! Мишка начинал ненавидеть Шурку, и в этой его ненависти была даже какая-то радость. Он знал, знал, от кого все. И, проходя мимо, он посмотрел на нее так, что она откинула назад голову, будто ее ударили. И лицо у нее стало краснеть, краснеть, совсем как от пощечины.
   А тут и урок кончился. Следующим было обществоведение. Урок Оксаны Михайловны.
   Шурка продолжала сидеть, не слыша звонка и перемены.
   Саша Величко подошел и сел рядом.
   Ира тоже подошла и остановилась, не зная, что ей делать дальше.
   Мишка как тень встал рядом с ней.
   Такая странная, молчаливая группа.
   – Кого похоронили? – вдруг резко спросила Шурка.
   – Меня, – ответил Саша.
   …Оксана Михайловна вошла на урок стремительно, потому что с той минуты, как она встретила в сырой арке Марину, испугалась за Иру, а потом поняла, как ее спасти, надела туфли на высоком каблуке и побеседовала с Мишей Катаевым, она испытывала какой-то необъяснимый подъем. Оксану Михайловну не оставляло радостное предчувствие. И она уже не боролась с ним, не стыдилась его, а отдалась предчувствию, как наивная девчонка. В настроении ожидания Оксана Михайловна вошла в десятый класс.
   Как осунулась сегодня Ирочка! Правильно Оксана Михайловна сориентировала Мишу. Пусть он будет возле девочки. Та, конечно, станет сопротивляться, будет его ненавидеть, но в конце концов только другая любовь может излечить от любви. Миша станет символом, знаком того, что есть такая другая любовь. Есть иные возможности, даже если тебе кажется, что их не может быть никогда. Он славный, этот Миша. Но что делать? У него роль вспомогательная, потому что он не король. Не король, это точно.
   – Последние дни у нас? – спросила Оксана Михайловна Сашу.
   – Да, – ответил он.
   – Куда потом?
   – В Куйбышев, – ответил он.
   Шурка дернулась и посмотрела на Сашу. Дело в том, что она только что думала о Куйбышеве. Она думала, что зря она не поехала туда в техникум. Был же такой вариант, почему она прилипла к своему городу? Мать уговорила. Логика матери была такая: тогда ей, матери, придется все время ездить – то в одну сторону, к отцу, то в другую, к Шурке. Сил у нее на это не хватит. Шурка посмотрела на Сашу: надо дать ему поручение разведать в Куйбышеве про все учебные заведения. Про конкурсы в них.
   Оксана Михайловна чуть не вскрикнула, прочитав на лице у Саши такую невероятную готовность откликнуться на Шуркин взгляд, будто она не просто повернулась в его сторону, а посулила что-то… И ничего нет для него важнее этого ее обещания.
   Вот это номер! Что угодно, но вообразить, что именно Шурка стала поперек дороги у Иры Поляковой, этого она, Оксана Михайловна, понять не могла. Она даже растерялась на какую-то секунду, столь потрясло ее это открытие.
   Воистину любовь слепа…
   А может, она и глуха, и безъязыка…
   Как же можно отдаваться ей в руки, такой? Как же любовь может, будучи калекой, осуществлять защиту, о которой она только что говорила Мишке?
   Все ее бывшие любови пришли и встали перед ней, и она не испытала ни минутного сожаления о несвершившемся. Но странное дело… Какая-то глупая радость вновь проснулась и стала распрямлять в ней крылья… Что-то должно было случиться…
   Она как-то машинально провела опрос, прислушиваясь к себе самой и сравнивая свои непонятные чувства с этими страстями-мордастями, которые проходили у нее перед глазами.
   Шурка! Шурка! Извините, ничтожество. Оксана Михайловна вспомнила прораба Одинцова – вора, проходимца, жулика. Когда она перешла к теме, то уже не сомневалась, что вставит его в урок.
   Она говорила об ответственности. Каждого и всех. О чувстве хозяина у каждого и у всех. Она говорила: у каждого времени свои болезни, безболезненных периодов нет, и это естественный процесс. А воровать, как это ни странно, стали потому, что есть что воровать. (Такая вот причудливая мысль вдруг пришла ей в голову.) Идет борьба. Кстати, непременно надо позвать в школу Игоря Николаевича Полякова, пусть он расскажет, как собирает материал для своих газетных статей. Увы, из жизни города, из жизни предприятий, где работают родители учеников. Зло не анонимно, оно конкретно.
   Она встретила взгляд Шурки. Если бы та смотрела виновато, потерянно, смущенно, Оксана Михайловна могла бы переменить свое первоначальное намерение. Но Шурка смотрела с откровенно ненавидящим вызовом, и щеки у нее горели, будто их подпалила победа, а не унижение, и все это заставило Оксану Михайловну следовать намеченным курсом.
   – Мы понимаем, – мягко сказала она, – как тяжело сейчас Шуре Одинцовой…
   – Мне не тяжело, – громко ответила Шурка.
   – Та трагедия, которая произошла в ее семье, касается нас всех. Мы все в ответе…
   – Нет никакой трагедии, – сказала Шурка. – Вы что-то путаете, Оксана Михайловна…
   – Если бы, если бы я что-то путала… – многозначительно вздохнула Оксана Михайловна и замолчала, решив больше не продолжать тему, неприятную для девочки, а поговорить с ней потом, объяснить неправедность этой ее гордыни. И сказать еще… Нет, это надо всем… – Ошибки, заблуждения, проступки наших отцов даны нам для понимания, дабы в своей будущей жизни…
   – Дабы мы не воровали, – закончила Ира Полякова. – А правда, что у алкоголиков часто рождаются алкоголики или дебилы? А у воров – воры?..
   – А отец Чехова был лавочником, – засмеялся Саша.
   Ира растерялась. Не была она спорщицей и нападающей не была, а просто захотелось сделать Шурке больно, да еще так, чтоб все видели, что больно и эта боль ее стыдна и позорна.
   – И тем не менее генетический код точен, как закон природы, – вмешался Мишка. – Кто темный? Кто этого не знает?
   Учебник алгебры, брошенный Шуркой, шмякнулся на Ирину парту, а Шурка стала собирать портфель.
   Скажите, какой умник! Генетический код! Откуда что взялось! Когда они были маленькие, Мишка протягивал ей руку, когда она прыгала со стула. «Ты сломаешься!» – говорил он Шурке. Теперь – по закону природы? – он бросается в ноги той. «Ну пройди по мне, как по перекладине». Чем бы в нее еще бросить? Словарь она бросила Ире в шею и пошла из класса.
   – Ты куда это? – спросила Оксана Михайловна.
   – Ухожу, – ответила Шурка, глядя, как по-куриному отряхивается Ира от задевших ее страниц.
   А Мишка, Мишка… Он уже стоял рядом и загораживал Иру, на всякий случай.
   – Я с тобой! – крикнул Саша Шурке. – Я с тобой!
   Тогда Оксана Михайловна подошла к двери и заслонила им дорогу.
   – Выпустите меня, – сказала ей Шурка, – по-хорошему.
   – Объяснись! – потребовала Оксана Михайловна.
   – Ты мне не нужен! – Шурка смотрела прямо в глаза подошедшему Саше. – Ты мне не нужен. Гусь свинье не товарищ.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 [10] 11 12 13

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация