А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Красное колесо. Узел 4. Апрель Семнадцатого. Книга 1" (страница 75)

   90

Авторитет Стеклова всё падает. – Путь Стеклова к Ленину. – Завязка сепаратных переговоров с Германией.
   Подкосился авторитет Стеклова – и пошёл, пошёл под откос. Уже ему поручали самое ничтожное: поехать расследовать взрыв на Пороховом заводе; или открыть солдатский клуб за Нарвской заставой; или на концерт-митинг в Михайловский театр, просто обманув, что Чхеидзе и Скобелев тоже будут там, а их не было, и торчал ничтожно, как дурак. И тут же Дан вошёл в редакцию «Известий», и связали руки: не выражать отдельных партийных оттенков, – а что и было до сих пор в «Известиях», как не его собственная линия, резкие заголовки, резкие удары? – всегда можно почерк узнать без подписи. Он потерял и членство в Контактной комиссии, и не выбран в бюро ИК, – но это оттеснение ещё можно было исправить, если бы не ужаснейший провал с фамилией: какая-то досужая сволочь, перебирая архивы правительственной канцелярии, обнаружила-таки его прошение на высочайшее имя о смене фамилии Овший Моисеевич Нахамкис – на Юрий Михайлович Стеклов. И не погасил, и не принёс самому Стеклову, а стал показывать, и это утекло в буржуазную прессу, и теперь везде муссируется. А обращение к царю с какой-либо просьбой, «припадаю к стопам», издавна считалось не только среди революционеров, но и в обществе – самым последним наипозорнейшим делом, хуже подлога, воровства и совращения малолетних. Такое открытие – кончало всякую политическую карьеру, обычно после такого никто уже не поднимался.
   Революция – сложнее, чем шахматы, тут нет для каждой фигуры определённых возможных ходов, из которых и следует выбирать. Тут – их такое неопределённое множество, и самых неожиданных, и у самых разных фигур, что надо иметь действительно гениальную интуицию, чтобы каждый день усматривать, вытягивать эти возможности и назначать лучшие ходы. И вот у Ленина (в своё время в эмиграции недооценил его Стеклов) эта интуиция определённо есть. Вот он приехал, опоздав на революцию на месяц, все места заняты, все программы в действии, – он объявляет свою оглоушивающую, до крайности всем неприемлемую, все отшатываются, – а через две с половиной недели выводит на улицу рабочий Петроград против правительства, да, по сути, и против Совета. (Сегодня, 22-го, на совещании батальонных комитетов гарнизона два представителя броневого дивизиона безтактно проговорились и выдали: в эти дни к ним обращались с требованиями дать броневики для ареста Временного правительства и для стрельбы на улицах! И бронедивизион – просит простить за кровь, пролитую на Невском.
   Безтактно, потому что не был секрет, что бронедивизион прежде стоял у Кшесинской и не потерял связи с большевиками.
   Но, к счастью, идейная близость к позиции большевиков помогала Стеклову делать по отношению к ним все эти месяцы правильные шаги. Не только он всегда голосовал заодно с ними, но в «Известиях» высказывался всегда благоприятно для них, вовремя сопроводил одобрительной статьёй быстрое создание большевиками рабочей милиции, сочувственно и другие шаги. Имел ошибку сперва сказать, что Ленин потерял контакт с русской действительностью, и выступить против при его первом появлении в Таврическом, – ну, когда и все же против него выступали, но на другой же день (уж не помня Ленину обиды, как тот обзывал «социал-лакеем») – не чинясь покрыл свою ошибку статьёй в «Известиях», сочувственной к ленинскому переезду, защищал его от травли безчестных и отвратительных тёмных сил и даже – хотя орган Совета – отказался напечатать постановление солдатской Исполнительной комиссии против Ленина, для него опасное. И по той же причине – вообще промолчал в «Известиях» о манифестации инвалидов. О, он много мог принести Ленину, во многом подкрепить его. День ото дня – Ленин явнее выступал против самого Совета, – а вот орган Совета защищал не Совет, а Ленина. Поражённый его острой, быстрой, сильной хваткой, Стеклов всячески показывал себя союзником ему. Уже горела под Стекловым платформа «Известий», а он продолжал давать там статьи совершенно в ленинском духе и даже передовицу в поддержку Ленина, в день его трудного выступления снова в Таврическом. Прежде чем уйти из «Известий» – так ещё хлопнуть дверью! Всё равно: с торжествующими предателями, церетелевским большинством, Стеклов порвал уже безповоротно.
   Кризис 20–21 апреля дал Стеклову возможность в двух газетах широко излить желчь на Милюкова – на его гнусную империалистическую сущность (и очевидный сговор с приезжавшим в роковые дни генералом Алексеевым, ворон ворона призвал на добычу); и на буржуазное лицемерие проправительственных (ловко срежиссированных) манифестантов, скрывавших от солдат свою жажду Константинополя и Армении. Выступал и перед толпой у Морского корпуса: «Через каких-нибудь две-три недели мы могли бы заключить мир с Германией – и этого испугались такие разбогатевшие капиталисты, как Милюков». И прикрывал Ленина: «Происки чёрной сотни, вчера уже пробовавшей производить дебоши на улицах… Мы предупреждаем этих нетерпимых в свободном государстве людей!..»
   Хотя: до конца шагнуть к Ленину – значит подчиниться удушающей ленинской дисциплине.
   Впрочем, оставалась у Стеклова ещё одна опора – международная: его имя по социалистическим каналам известно было в Стокгольме. И когда из Стокгольма приехал Колышко (был когда-то секретарём Витте, был известным журналистом, теперь жена его немка в Стокгольме, и там у него контакты с ответственными немцами и с кругом Парвуса), – приехал Колышко и от немцев привёз двум самым видным социалистам России – Керенскому и Стеклову – проект перемирия с Германией!
   Ничего себе документ! Не мог Стеклов унизиться узнавать у Керенского, как поступил с документом тот, но скорей всего никак, потому что, став министром, он загряз в оборончестве. И вот история вкладывала Стеклову – самому сделать грандиозный исторический шаг, который решит судьбу Европы. И тут же уезжающему снова Колышке он поручил передать своё согласие: пусть присылают немецких социал-демократов для переговоров с нами прямо на двинском фронте.
   Но пока это ещё сработает через Стокгольм и Копенгаген – слишком кружной путь. Надо – прямей и быстрей. А тут как раз приехал с Северного фронта один знакомый, часто ездит сюда, вполне надёжный унтер, рижский конторщик и знает немецкий. И научил его Стеклов: идти в братание и добиваться вызова немецкого офицера не меньше как из полкового штаба, и чтоб он передал вверх по команде: что в Исполнительном Комитете есть первый заместитель Чхеидзе, видная фигура Стеклов, очень влиятельный и готовый к переговорам о мире, можно будет обсудить и уступки территории, и уплату за избыток наших военнопленных. Стеклов готов в любую минуту приехать на фронт, разговаривать с немецкими парламентариями, а без него переговоры не состоятся. И: если будет запрос – немедленно вызывайте меня из Петрограда!
   Подарить России немедленный мир! – вот это был шаг ему по плечу. И Россия бы этого не забыла.
   И – Интернационал.
   А без того – он скользил всё вниз и вниз, и скоро не на чем будет удержаться.
   Он не имел ещё решения и последней крайности прямо идти на поклон в особняк Кшесинской – но уже смирился, что, наверно, придётся так.
* * * ...
На колесе сидишь – под колесо гляди
* * *

   91

Ксенья и Саня. Встреча.
   Ещё во вторник, в день нового «первого мая», была в Москве ужасающая погода – с утра тёмно-пасмурно, снежная крупа, весь день холодно, свинцовое небо, то вихри мокрого снега, то мелкий холодный дождь, то вроде града, – и гнетущая тоска подавила Ксенью, ещё от этих колонн и рядов марширующих с их старанием показаться весёлыми. Да тоска – своя у сердца: вот такая – четвёртая весна в Москве, и ничто не сбылось, и ещё только один последний годик – и возвращаться в кубанскую глушь, ни с чем. Такая потерянность горькая. Ускальзывает жизнь. (А в Ростове у Жени – уже второй ребёнок! и – сын!!)
   Но с четверга пахнуло тепло – а на участке голицынских курсов в Петровско-Разумовской Академии поля́ не ждут, и от 4-го курса уже требуется много навыков, да сколько учебного времени пропало от революции. И каждый день с утра ехали туда, «паровичком», маленьким поездочком.
   Да с агрономической-то участью Ксенья примирилась и находила немало радости понимать и направлять жизнь растений. И отец – ждал этой её помощи.
   Так и сегодня в субботу, ещё теплей, весь день Ксенья с другими курсистками усердно работала там на участке. И пока гнулась – не замечала, а возвращалась домой в седьмом часу вечера – такая ломота в спине, ноги отваливаются, прямо сейчас растянуться в постели – и ни движения!
   Но – телефонный звонок: внезапно собирается у подруги вечеринка, приезжай, да поскорей.
   – Ой, не могу, ноги не идут. Не приеду.
   Села доужинать. И вдруг внутри потянуло: да как же так не поехать? да что ей тут в четырёх стенах?
   И тут же сама отзвонила:
   – Еду! Лечу!
   И что же с ногами? – они как и не устали. И что же со спиной? – ровна и молода. Зажёгся внутри огонёк – и всё излечилось вмиг. Надела кремовую блузку с напускными рукавами и шоколадную свободную юбку-клёш, только этой зимой появились, далеко не у всех есть.
   Теперь гнать ещё в третий конец, к Чистым прудам. Нашёлся извозчик.
   Послереволюционная Москва – уже без разгула кафешантанных огней, без громкого смеха из автомобилей, из саней, оголтелого гона с бубенцами, открытого кутежа, как последний год, – поприпугалась публика и подобралась. Зато жди любого нахрапа: сегодня среди дня в Петровско-Разумовское приехал автомобиль Красного Креста, шофёр и рядом с ним – пьяный, внутри несколько женщин, и громко бранятся; студенты подскочили, потребовали документы – пьяный выставил на них револьвер.
   На вечеринку опоздала, уже все собрались, курсистки и студенты, больше дюжины, почти все знакомые, студенты не все в форме, после революции стали её игнорировать. Опоздала, уже громкий свободный гам и смех, – а вот и незнакомый: молодой офицер с обильными русыми волосами, лицо задумчивое и светится – но не от возбуждения, а ровный какой-то изнутри свет, – так и вздрогнула от одного взгляда, ещё прежде чем их познакомили: подпоручик Лаженицын, в отпуску (прежде учился в университете, вот, с Борисом), – так и вздрогнула внутри от этого светлого взгляда, не к ней даже обращённого, только уже потом – к ней.
   А когда знакомили, то в его чуть печальных глазах – как бы повернулось несколькими гранями – удивление.
   И с этой минуты – фонтан ликования забил в ксеньиной груди! От первой внимательной встречи их глаз, от этого изменения-поворота в его глазах. Да что случилось? Что-то случилось! (Даже: ой-ой-ой, как бы не то самое, что и должно было, должно было когда-то случиться!)
   И только потом заметила на нём ещё и Георгиевский крест.
   Была общая оживлённая болтовня, разговоры на все темы в перебивах, переходах, к скромному ужину из бутербродов на чёрном хлебе не спешили, а пить хмельного и вовсе не предстояло, – и в этих переходах подпоручик улучил сесть рядом с Ксеньей, и она утеряла летучесть, подвижность, так и осталась на этом стуле, так и осталась, и никуда не шла, куда звали.
   В компании было барышень семь – а он не отходил от неё.
   Под общий шум разговаривали – и очень нестеснённо. Да прежде всего открылось, что они – близкие земляки: он – невдали от станции Нагутской, и мимо Кубанской сколько ездил, – а наш дом из поезда видно, когда проезжаешь, короткий миг. Земляки – и значит, степняки. (И значит – мужики…) И сразу: её кубанская печенежская глушь – не стала постыдной, непоминаемой. Ставропольская степь – вдруг щедро соединила их, отделяя от московской компании, Саня стал рассказывать, как работал в хозяйстве у отца, и Ксенья постеснялась, что сама-то не работает, на всём готовом, – но вот будет, будет работать! И агрономию – он очень одобрил. А из оброненных фраз поняв их богатый быт – тоже принял неосудительно.
   И как-то сразу так много и чётко вмещалось в голову – Ксенья всё слышала до слова, и понимала до подробности, и отвечала разумно, правильно, – а в груди её бил и бил тот открывшийся фонтан радости! буйной радости! И – почему? Простой разговор, простое рукопожатие знакомства (а рука всё чувствует, как будто так и осталась вложенной в его руку!), – ещё ничего не случилось, но счастье уже в том, что встретились, – и этого не отменить! не отменить!!
   А самое удивительное, что при этой случайности встречи Ксенья чувствовала себя такой свободной, как никогда! Ощущение – простой, не пугающей, а как бы давно знакомой близости с ним. Дивное состояние!
   И вдруг: страх за него, что он сейчас как-нибудь не так себя проявит? и всё разрушит?
   Но: нет! нет! С каждой его фразой – нет! этого не может произойти!
   Подумать! – и год перед войной учились тут оба в Москве – и не встретились.
   И что-то о фронте. Голос глуховатый. Рассказывает неторопливо. Пшеничные усы, небольшие. Губы совсем не жёсткие. Мягкие пшеничные волосы – богатые волосы! – укладисто лежат над высоким чистым лбом.
   Так забылись, отделились от компании – уже стали их покалывать шутками. И правда: Ксенья не всех могла бы перечесть, кто сейчас тут был, – она не успела даже вместить! Увы, надо было оторваться.
   Но и на расстоянии, что бы ни делалось – игра в шарады, игра с беготнёй и пересаживанием со стула на стул, чай с бутербродами, парные танцы под пианино, – Ксенья всё время видела, ощущала его издали. И знала верно, что и он занят только ею, так же не вглядевшись сколько надо в остальных.
   Танцевать он не стал, сослался, что на фронте отвык, – но такая взрывчатая, отчаянная весёлость всё больше наполняла Ксенью, что она придумала, объявила: сейчас будет танцевать соло! – хотя без костюма.
   Похлопали, расселись. Со студентом у пианино поискали чардаш, нашли. И Ксенья пошла-пошла-пошла в танце! – да Боже мой, танец – это лучшая мысль! из прямых выражений красоты! (А Саня стоит у косяка двери и глядит неотрывно.) И как легко! Танец – известный тебе, отлично разученный, те же движенья и всплески рук, ног, только слишком просторна юбка-клёш, и тот же жаркий ритм, как всегда, – но нет, это особенный, единственный в жизни танец! Уже уловила она в нём медлительность, оглядчивость – но этим танцем всё взрывала и приводила в кружение. Пусть, пусть ему передастся! И даже в бешеных движениях, на мелькý, успевала видеть, как он выдвинулся.
   Навстречу Будущему!
   Нашему?..
   Вот уж не вспомнила, какая была наработанная и как ноги не тащили к вечеру. Вот счастье, что рванулась на вечеринку!
   И – времени не замечала весь вечер, откуда одиннадцать часов? – уже расходились.
   Не усумнилась: он конечно будет её провожать.
   И конечно провожал.
   Вечеринка прокрутилась как сон: всех ли заметила? со всеми ли попрощалась?
   Поехали на извозчике – по Покровке, через Варваринскую площадь, по Москворецкой, Софийской набережным, – и все эти места теперь будут их первые общие московские места. И при поворотах извозчика полная луна с большой высоты щедро светила им то слева, то приветственно спереди, то снова слева, иногда скрываясь за близкими высокими зданиями, а то через реку напротив, – и всё это осталось как единое плавное счастливое проплытие под луной, при первеньких листочках на деревьях, – и всё время хорошо было видно его лицо – эта особая чистота выражения, и в медленной речи настойчивое струение к чистому, совсем нет в нём грубости.
   И при всей перебудораженности Ксенья отчётливо понимала их разговор (хоть весь теперь повторить, фразу за фразой) – и ещё успевала почувствовать неожиданное и забытое освобождение: какая ты есть, со всей твоей кубанской простотой, та и хороша, ни в чём не надо ни малой роли и притворства.
   Не холодно и ночью, лужицы не замерзают.
   Сошли с извозчика у ворот, постояли в лунной полутени – он сейчас же предложил встретиться завтра, и конечно Ксенья согласилась, даже не вспоминая, чтó там у неё завтра.
   И – руку её двумя своими как бы с выражением и с задержкою сжал.
   Ей уже и к хозяйкам нельзя было позднее, чтобы не сердились.
   Сперва у зеркала: какая я сегодня была? каким он видел моё лицо? глаза? вот так и сияли?
   Но – какая радость! невесомость! И на что в комнате ни взглянь – как сияет.
   Единственный недостаток: Исаакий Филиппович, это совсем не красиво.
   Но – и Томчак не находка.
   Он – православный, и серьёзно. (И – будем, конечно, венчаться.)
   Сколько читано любовных историй! И сколько бывает жестоких ошибок, случайностей, непониманий, через которые не объясниться? Вот Гамсун: у него любовь – всегда нервная, мучительная, всегда – борьба мужчины с женщиной, преследование и добывание, один стремится к другому, а тот прочь, но если второй обернётся взаимно – первый тотчас охладевает. Как будто: счастливой взаимной любви на земле вообще не бывает?
   Но это – не так! Это было бы невозможно и чудовищно! Ксенья всем нутром предчувствовала иную любовь: полюбив, не бороться.
   Впрочем и у Гамсуна: «любовь – это золотое свечение крови». Да!!
   Радость! Радость! Радость!
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 [75] 76 77

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация