А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Красное колесо. Узел 4. Апрель Семнадцатого. Книга 1" (страница 66)

   76

Милюков тормозит «Разъяснение». – Текущие дела Временного правительства. – Взрыв Корнилова: охранять порядок?!
   Пока правительство наконец собралось во втором часу дня у Гучкова в довмине – очень уже было тревожно в городе, необычные обильные манифестации и за, и против, враждебно сходящиеся на Невском.
   Собрались-то собрались – но ведь без Керенского. И Милюков так был этим недоволен, что едва не стал настаивать – отложить обсуждение на завтра. Ему непременно хотелось разложить ответственность и на Керенского.
   И недоволен он был предложенным «Разъяснением», слишком уступительно, извинительно, и почему это вырабатывалось помимо него? Вот – и то слово неудачно поставлено, и это, и требуется теперь обдумывание не в один час. Павел Николаевич должен теперь перетереть все слова. А главное: не может быть и речи утвердить этот документ без включения, что нота была предметом тщательного и продолжительного обсуждения всем составом Временного правительства и принята единогласно, министр иностранных дел не может становиться за всех козлом отпущения.
   А Гучков – даже и тут уходил с заседания в свой кабинет: вчерашним порывом он исчерпался повлиять на правительство, а теперь – ждал его Алексеев, остались с ним часы.
   Но хорошо хоть не проведали манифестации, что правительство в довмине, не валили сюда по Мойке.
   Про Керенского не говорили вслух, но министры, кажется, все понимали загадку его отсутствия.
   Некрасов заменял Керенского тем, что расхаживал по комнате, выражая крайнее возмущение: что за кровавый раскол? какая безответственность (не называя – чья)! Какое было единство в февральские дни – и как же допустить его потерять? (Но – не кто именно потерял.)
   А Милюков всё тянул, тянул, уходил в другую комнату обдумывать, – может быть, рассчитывал, что обойдётся как-нибудь без «Разъяснения»?
   А князь Львов нервничал, что ему же надо принимать Братиану, неудобно.
   Тем временем заседание министров пошло по рутине, по повестке, по решениям, подготовленным секретариатом.
   По министерству внутренних дел докладывал застенчивый Щепкин, что пора наконец законно оформить увольнение прежде отстранённых простым распоряжением – губернаторов, вице-губернаторов, градоначальников и их помощников; признать, что не может быть когда-либо возвращения их к занимавшимся должностям; предложить подать прошения об отставке, установить пенсионное обезпечение их, а кто не получит пенсии – то месячный оклад содержания.
   Уже обожглись на этих пенсиях, уже такой скандал получился громкий – безопасней правительству было бы ничего этим не назначать. Но противоречит всем понятиям государственной службы, и чтó вообще останется от государственного порядка? и какая судьба ждёт служащих сегодняшних?
   Затем, всё от Щепкина: во многих городах стихийно возникшие исполнительные комитеты требуют на своё содержание средств казначейства. Всех удовлетворить невозможно, предлагается финансировать лишь тех, кто выполняют свои обязанности по поручению комиссаров правительства, но не на поддержку их агитационно-партийной и общественно-политической работы и не на содержание партийных, классовых и профессиональных организаций.
   – И, – предусмотрел Терещенко, – государство не гарантирует займов, уже сделанных этими организациями за минувшие месяцы.
   Предусмотрел, потому что он с подобными случаями уже встречался. Да чего ни коснись и куда ни глянь – вся общественная Россия как тысячезевный крокодил – требовала только денег, денег и денег! Откуда их набраться министру финансов, когда вот и Заём Свободы повис и не идёт из-за той же всё ноты.
   Да чёрт возьми, да занимая место великого изобретательного Витте, стыдно и не хочется каждую свою проблему вытаскивать на заседание правительства. Столько ли мог бы он тут накидать, сам находясь даже в отчаянии от этих проблем! (Да многие из них уже и обсуждались, безплодно.)
   Сами же в эти недели опрометчиво повысили оклады сельским учителям, железнодорожникам, почтово-телеграфным служащим, а теперь ещё и солдатам, – откуда всё платить? В российском бюджете была незаполнимая брешь с тех самых пор, как царь отменил винную монополию. Не слишком усердно собирали и налоги, не говоря, что подоходный был в России чрезмерно мал, всегда надеялись на иностранные займы. А после революции вместе со всею полицией исчезла и полиция по сбору налогов, так теперь вообще никто не собирает, остаётся посылать призывы к населению. Государственный бюджет на 1917 год Дума до революции не удосужилась утвердить, а теперь нет ни Думы, ни бюджета. Внешняя государственная задолженность – 40 миллиардов рублей, на одни проценты надо в год 2 с половиной миллиарда. Каждый день войны тратим 50 миллионов, и с начала революции каждый же день выпускали 30 миллионов бумажных, до первых дней Займа. И рубль, от революции было даже поднявшийся, теперь на западных биржах падает. Подписку на Заём Свободы начали громовещательно, но, несмотря на честную поддержку московского купечества и повсюду еврейства, – результаты пока скромные. А за успехом займа следят и друзья, и враги, поражение с займом – как поражение в войне. (Ещё и такая неурядица, что к открытию подписки не успели приготовить сами облигации, а даём пока квитанции, а многие так не хотят.) И самое досадное – неподдержка Советом и большинством социалистических газет. Вместо этого преподносят утопические предложения: одноразовый поимущественный налог, граничащий с конфискацией имуществ: прогрессия, а у кого свыше миллиона – отдать 50 %, тогда, мол, рабочие поверят, что капиталисты тоже любят родину. Да если провести такую конфискацию (не говоря, что сам же Терещенко не сумасшедший всё отдавать) – будут закрываться предприятия, расстроится хозяйство всей страны, сами же рабочие и пострадают. Увеличить подоходный налог и ограничить военную прибыль – неизбежно, но такие мероприятия не разработаешь и не проведёшь в неделю. Без участия всего народа укрепить российские финансы не удастся. Большая надежда была на состоятельное крестьянство, у него накопилось за войну много денег, – но тут нужна помощь демократической агитации. Пока – успели только провести повышение железнодорожных тарифов с грузов и пассажиров.
   Честно говоря, министерство финансов оказалось такой морокой и дела так запутаны, что Терещенко рад будет освободиться и занять пост куда более интересный и свободный в движениях.
   А между тем заседание шло. Мануйлов, за последние дни, после учительского съезда, где его разносили и он утерял свою прежнюю либеральную славу, обозлившийся и огрызчивый, и в ужасе от призрака анархии, – выносил на обсуждение открытие и финансирование новых гимназий, прогимназий и реальных училищ, для обучения обоего пола и с преподаванием обоего пола. Ещё: его заместнику Гримму надо было утвердить личное содержание 14 тысяч в год, да по 10 тысяч попечителям учебных округов.
   Коновалов просил утвердить кожную монополию: передачу всех кож в распоряжение государства, как это сделано с хлебом, для того создать по всем губерниям комитеты по кожевенным делам, с правом реквизиции кож.
   А Зарудный от министерства юстиции просил помилования каким-то троим, осуждённым за грабёж с насилием: ведь теперь дарование помилования от царя перешло тоже к Временному правительству.
   Да это всё было только приступ – а вот уже готов был Шингарёв, охмуренный, вспотевший, с красными от безсонницы глазами, – теперь предстоял его часовой доклад об утверждении долгожданного Положения о земельных комитетах и воззвание к населению по этому поводу. И здесь ждала министров ещё худшая детализация – о Главном Земельном комитете, губернских, уездных и волостных, их составе по представительству от партий и организаций, их задачах, их съездах…
   А Милюков всё ещё не мог выдавить согласия на «Разъяснение».
   Как вдруг вызванный Набоков вышел и едва не бегом тотчас ввёл:
   – Господа! Генерал Корнилов с экстренным заявлением.
   Шашкою на боку, шинелью не снятой, собранный, безшумный, да с хмурым своим азиатским видом – произвёл он ударное впечатление, ещё не раскрыв и рта.
   В самом деле, они тут затягивались, проворачивались в своей мотательной рутине – а ведь день был какой! И наверно, неужели, ещё не кончилось?
   Князь Львов, и всегда слабым, а тут ещё ослабевшим, предчувствующим голосом, пригласил генерала сесть.
   Но генерал не сел, и даже не расслабился в стойке, негнутко, прямой на прямых ногах, без фуражки:
   – Князь! Господа министры! Только что на Невском в двух местах произошла стрельба в жителей. Есть убитые. Я прошу чётких указаний: уполномочен ли я использовать воинские части для охраны порядка?
   Он ещё не сказал – где стрельба, кто стрелял, сколько жертв, что он понимает под охраной, – но все члены правительства разом подкинули брови, стали клониться назад, назад, кто-то поднял пальцы, кисть, или руку – как от привидения или от чёрта, – и в этой общей несрепетированной мимической сцене генерал уже прочёл ответ.

   77

Газетная статья о гибели «Императрицы Марии». – Как это было. – Вина и Колчака? – Колчак у Плеханова. – Новое рабочее шествие и вторая стрельба на Невском.
   Более досадной поездки в Петроград нельзя было, наверное, и сочинить. И в довершение всех неудач или в едкую насмешку – именно сегодня «Биржевые ведомости» поместили скандальненькую статью о гибели «Императрицы Марии». Скандальную, потому что усилиями Колчака вся эта надрывная история миновала газеты и, с октября, почти никто никаких подробностей не знал до сих пор.
   От гибели Толля в Ледовитом океане, Макарова в Порт-Артуре, от Цусимы – большего горя, чем гибель «Марии», Колчак не переживал в жизни. Он любил этот великолепный дредноут – как живое существо. И похоронил его таким. Все похороны длились – час с небольшим. В чёрном дыму, в языках огня Колчак распоряжался спокойно, после нескольких взрывов приказал открыть кингстоны и затопить – потому что взрыв главного погреба взорвал бы и рядом «Императрицу Екатерину», – а цепь «Марии» к причалу почему-то оказалась приклёпана неверно, и не удавалось быстро освободить её. Омертвелыми ногами опустился с кораблём в воду едва не до подошв. Потопил – и вернулся к себе на «Георгий» в отчаянии: лучше бы рискнул большим взрывом и сам там погиб.
   Ещё месяц потом он был способен говорить только о гибели «Марии». Но невыносимо было ему, что, ничего того не чувствуя, поспешат писать, «обличать» журналистские перья – и всё на радость Германии. В те дни Колчак не допустил ни донесений судебных гражданских властей, ни их расследований – и только через трое суток (как теперь верно и печатали) министерство юстиции узнало из шифрованной телеграммы прокурора симферопольского окружного суда. Колчак действовал сам.
   К тому времени дредноут служил всего только шесть месяцев. Участвовал в походах, и вдруг открылось, что важные электротехнические работы недоделаны, – а таких рабочих не было ни в Крыму, ни в Николаеве (странно), и понадобилось везти 45 человек с Путиловского завода из Петрограда. «Мария» только что вернулась от болгарских берегов – и начались эти работы.
   Невместимость всех дел в голову молодого Командующего! Ты занят – самим флотом, боевыми задачами, а ещё же на тебе административные обязанности, к которым ты не готовился никогда, и крепость (с раздутым штатом) на тебе, и город, – и как за всем уследить или даже как успеть проверить и поставить всех тех, кто будет услеживать?.. Эти рабочие жили на берегу и ежедневно на катерах доставлялись на баржу, причаленную к «Марии». Тут у всех у них должен был проверять документы офицер, но, как выяснилось, поручил боцману, а боцман затем матросу, а матрос – никому. А затем и на самой «Марии» уменьшились строгости подхода к бомбовым погребам. И получилось, что непроверенный человек мог бы принести непроверенный свёрток и вбросить его в вентиляционное окошко.
   За следующие двое суток арестовал двух инженеров, нескольких рабочих – а двое исчезли. (Могли безпрепятственно уехать, и в Петрограде их тоже не нашли.) Колчак неистовствовал: разгружать Севастополь! выселять лишних жителей, лишние учреждения! (Ещё эти подозрительные греки шныряют всюду около кораблей.) Нужны какие-то новые меры строгости, о которых мы и понятия не имеем. (Да почти никакие и не удались.) Одни члены комиссии были убеждены в злом умысле. Другие высказывали, что это – непредусмотренные процессы в больших массах порохов, которые во время войны вырабатываются поспешно, без достаточного технического контроля.
   А Колчака пронизало, что, может быть, он сам к этому отчасти приложился? Были невольные его движения: после закованного Эбергарда – нравиться матросам! чтоб они обожали своего Командующего. Он освободил матросов от посадки на сухопутную гауптвахту: провинившихся сдавать на шлюпки и на корабль. (А там, бывает, и простят.) Разрешил матросам на нескольких улицах Севастополя курить, лишь вынимая папиросу изо рта при отдании чести офицеру. (А что нелепее этого запрета нижним чинам курить?) В конце лета, едва он принял флот, в праздничный день семеро пьяных матросов устроили на базаре дебош. Полиция и сухопутные патрули арестовали их и повели. Но стали сбегаться матросы, напали на конвой и освободили их. Начальник севастопольского жандармского управления полковник Редров доложил в Департамент полиции: крепость на осадном положении, а вот… Оттуда переслали морскому министру, а Григорович – Колчаку. Колчак вспылил, вызвал Редрова к себе, накричал на него и запретил когда-либо ещё заниматься доносами, всё надо решать тут, в Севастополе. Редров снова донёс и об этом разговоре. Департамент полиции запросил объяснений у Григоровича, тот – снова у Колчака, а Колчак приказом по флоту отрешил Редрова и с немедленным выбытием из города. На внутренние дела тут как раз сел Протопопов, он не решился спорить с Колчаком, и отрешенье прошло. (И было замечено матросами.)
   А пожалуй, поддался Колчак этому общему настроению – подсвистеть жандарму, направление общества невольно затягивает. Он этим подавил жандармский контроль в Севастополе.
   И как раз за месяц до взрыва «Марии»…
   Но – и эта же самая слава Колчака у матросов дала состроить нынешний заповедный демократический Севастополь.
   Только – удержится ли?
   Да – держится ли ещё сегодня?
   Там, в Севастополе, уже отцвели абрикосы и персики, теперь – розы, миндаль, ароматный воздух, безоблачное небо. Как нет войны и не было революции – бульвары переполнены расфранчённой гуляющей публикой, синематографы, летний театр на Приморском бульваре.
   И немыслимо позвать туда Аню.
   И невозможно достичь её тут.
   Тут – из пропащего времени выкроил час съездить к Плеханову (и Родзянко советовал так) – да и тоже неудачно. Сухонький, приятный старичок. Да, когда-то знаменитый революционер, но в 60 лет уже конченый человек. Совсем плох здоровьем, еле сидел, лежать бы ему, уже виделось в нём предсмертное усыхание и пожелтение. Отвечал: «Правительство не управляет событиями. Всё идёт не так, как мы ожидали, и отдельные группы мало что могут сделать. А отказаться от Босфора и Дарданелл – это жить с горлом, зажатым чужими руками». Всё верно. Но, не сказал он прямо, а из разговора понял Колчак: у Плеханова и вовсе не было таких сильных агитаторов, которых послать бы в Севастополь. С ним было таких же несколько отработанных старичков, как он сам. А молодые не пошли за ним.
   Не всякому долголетию и позавидуешь. Много лет нужно человеку, но только если они полны силой и способностью действовать. А тянуть десятилетия без того и другого – нет, лучше сгореть в борьбе.
   А уж в логово Исполнительного Комитета, хотя правительство и гнётся перед ним, Колчак не мог идти унижаться.
   Вот он искренно готов служить новому строю – ведь это и есть сегодняшняя родина. Но – кому же служить?..
   Вот – бушевал Петроград второй день, расколыханность хмурого города небывалая. Вернулся от Плеханова – узнал, что вооружённые рабочие на углу Садовой полчаса назад стреляли в безоружных солдат. Невозможно?!?
   Но вышел на свой третьеэтажный балкон, прямо на Невский у Караванной, – с той стороны Фонтанки переваливало через Аничков мост и проходило вот под ногами ещё новое крупное рабочее шествие, впереди – с винтовками мрачные рабочие, а ещё впереди плакат: «Красная гвардия». Несколько матросов, наверно кронштадтских, а солдат ни одного. И – крики при поднятых кулаках:
   – Милюкова в крепость!
   – Смерть Гучкову!
   – Покажем буржуям нашу силу!
   – Бить буржуев!
   – Да здравствует Германия!
   После этой «Германии» Колчак вот тут, с балкона бы, из пулемёта сам их охотно косанул.
   В солнце всё резко видно. Есть красные знамёна, расписанные и сусальным золотом, а одно знамя – чёрное, зловеще. Подошли ближе – на нём череп со скрещенными костями и «Да здравствует Коммуна!».
   С тротуаров бранились, но потом – дрогнули, стали разбегаться. Захлопывались ставни магазинов.
   И так, разметая Невский, они победно шли – мимо Екатерининского сквера, к Гостиному двору, и дальше, Колчак провожал их зорким взглядом – и там, увидел, у городской думы: блеснула поднятая шашка, а спустя – донеслись выстрелы. Да – десятка три!
   Сумятица. Разбег. Во все стороны, за углы, сотни людей, свалка, а кто-то остался лежать?
   Уверенность Колчака доплеталась: Временное правительство не способно управлять государством.
   Нужна диктатура.
   Всероссийская.
   Да откуда её теперь взять?
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 [66] 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация