А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Красное колесо. Узел 4. Апрель Семнадцатого. Книга 1" (страница 35)

   – Товарищ Ленин не учёл настроения всей сплочённой русской демократии, и его группа остаётся в меньшинстве. Мало говорить о пожеланиях – надо ставить вопрос так, чтобы осуществить их без гражданской войны, к которой ведёт агитация Ленина. Чего требует Ленин? Вся земля, говорит он, должна быть передана в руки народа. Совершенно верно, то же самое говорят и другие политические партии. Но вождь большевиков говорит крестьянам: «Идите и забирайте эту землю немедленно». Вот против этого мы протестуем, вот эту агитацию мы и считаем опасной и вредной. Он ведь сказал, что землю придётся отнять и у значительного числа крестьян-отрубников. Так разве он этим не призывает к гражданской войне? Да состоятельные крестьяне будут держаться за землю ещё покрепче помещиков. Звать при таких условиях на бой, не подсчитав своих сил, – значит повторить ошибки Пятого года. В том-то и ужас, что его требования не сообразуются с условиями момента и реальными возможностями. Очень приятен лозунг «экспроприация всего у буржуазии», но не значит ли это ринуться в бой, не рассчитав сил? Буржуазия ещё достаточно сильна. И может быть, большая часть населения захочет возвращения к старому строю. Мы не сомневаемся в честности Ленина, но его агитация расцветает как удар по революции – вот почему Исполнительный Комитет находит агитацию Ленина вредной.
   Ленин послушал начало этого пренаглого выступления – и, усмехаясь, проталкивался на выход. Надо, надо перенести удар со Стеклова на Либера, Стеклов ещё не потерян для революции, мог бы стать и нашим.
   А в общем, речь удалась: уже мы не пугалы, не анархисты, не контрреволюционеры и не сторонники сепаратного мира.
   Да, пожалуй, сроки до победы будут более длительны.
   За Лениным выходили и большевики. Потянулись и солдаты, ещё с вопросами: как он относится к отправке маршевых рот на фронт?..
   Горячий вопрос.
   – С этим вопросом незнаком, товарищи, не могу сказать.
   Скорей в автомобиль.
...
   ДОКУМЕНТЫ – 12
   17 апреля
   ГЕРМАНСКИЙ ПОСОЛ В БЕРНЕ РОМБЕРГ —
   РЕЙХСКАНЦЛЕРУ БЕТМАНУ-ГОЛЬВЕГУ
   Совершенно секретно

   Г-н Платтен, сопровождавший Ленина и его сторонников через Германию, посетил меня сегодня, чтобы поблагодарить от имени русских за оказанные услуги. Ленину был оказан прекрасный приём его последователями. Вполне можно сказать, что за Лениным идёт три четверти петербургских рабочих. Трудней пропаганда среди солдат, среди которых сложилось мнение, что мы собираемся наступать. Может быть, достаточно будет заменить социалистами отдельных членов Временного правительства, таких как Милюков и Гучков. Во всех случаях настоятельно необходимо увеличить число сторонников мира притоком из-за границы. Поэтому усиленно рекомендую: тем эмигрантам, которые готовы к отъезду, предоставить те же облегчения, как и Ленину с товарищами. Требуется тем более величайшая поспешность, что можно опасаться: Антанта окажет давление на швейцарское правительство, чтобы оно помешало их отъезду.
   Эмигрантам очень не хватает средств на пропаганду. Собранные для них фонды большей частью попали в руки социал-патриотов. Я здесь поручил доверенному лицу выяснить деликатный вопрос, можно ли снабжать их средствами, не оскорбляя их.

   34

Дела Гучкова по флоту. – И армейские. – Враждебность с Советом. – Совещание с их головкой. Безнадёжность. – Заседание министров. – Приняли милюковскую ноту.
   С тех пор как Гучков воротился больным из поездки на юг, он ещё ни одного дня и здоров не был. Первые три дня – лежал, и принимал сотрудников в постели. Вчера как будто лучше, встал, принимал и посторонних. Но – не военные делегации, которые всё приезжали неутомимо со всего фронта, и нельзя остановить, толчея в передней довмина, и Мойка запружена перед домом автомобилями и людьми, – устал он уже от этих делегаций, устал слушать и говорить одно и то же. И нехорошо, конечно: делегации эти все горды, что привезли в столицу свою преданность, а военный министр в ответ не находит силы и на несколько любезных слов.
   Сегодня день уже расписан для всего делового, как здоровому. А с утра проснулся – с сердцем опять хуже, такая слабость. Несколько часов перележал. Но расписание надо выполнять. Поднялся.
   Ещё ж – и флот на нём! Как он мог полтора месяца назад так уверенно взять ещё и морское министерство? Тогда казалось – заодно, всё сходно. А – неохватно. Надо было назначить сильного адмирала помощником по морскому министерству, он бы всё и вёл практически. Но Непенина убили. Поставить бы Колчака? – но Колчак отлично справляется в Черноморском флоте, нельзя его трогать оттуда. А больше… а больше не находил Гучков настоящего кандидата, да не знал он адмиралов хорошо. Назначил Кедрова, с Рижского залива. Но морские дела то и дело доплывали до министра. Тут, под боком, этот лукавый и глупый Максимов разваливал Балтийский флот – и не было рук спасти. Уволишь его – а он приведёт флот на Петроград. (И ещё, чтоб задобрить, пришлось повысить ему годовое жалованье, и даже за прошлое, от дней переворота.) На судах распоряжались уже не командиры, а комитеты. Вакханалия отводов офицеров за «контрреволюционность», за «несочувствие революции», – а куда девать этих офицеров, уволенных командами? – им тоже не наберёшь штабных и сухопутных должностей, да невидимо развелось и береговых комитетов, и эти тоже увольняют, изгоняют. В Петрограде чинам флота и морского ведомства разрешили вне службы носить штатское платье, чтобы лишне не дразнить толпу: морская офицерская форма почему-то бесит её. И Максимов доложил, как он думал, очень хитрый проект: чтобы морских погонов больше не рвали – вообще отменить погоны во флоте, слишком напоминают старый режим. Гучков сперва возмутился, потом подумал: неплохо, только надо иначе аргументировать: во флотах республиканских стран погонов нет, а только галуны. Введём так и мы. Морские штабисты разработали подробно – кому какие именно галуны, сколько, с завитками или нет, а середину прежней кокарды сделать красной. (Самое время для воюющей России заниматься перекраской военной формы…) И как раз сегодня, едва встав из постели, Гучков первое что сделал – подписал приказ об отмене морских погонов.
   А как следующее первоочередное лежал на подпись приказ о переименовании балтийских линейных кораблей, вроде того что: «Император Николай I» – в «Демократию», «Император Павел I» – в «Республику»…
   Пока Гучков ездил на юг, тут без него Керенский уже предлагал делить военное и морское министерство – и министры «признали желательным». И хотя Гучков взбесился, что этот вертунчик и тут лезет во всё, – а со вздохом надо признать, что два министерства – не потянуть, да.
   Одно военное – подкладывало и подкладывало бумаг, выше его сил. Вот, долго готовили, недавно казалось самое необходимое для расчёта со старым режимом, а сегодня уже реликт, только чтоб угодить левым: в помощь Чрезвычайной Следственной Комиссии создать ещё две особых, сухопутную и морскую, по расследованию злоупотреблений в снабжении, вооружении и поддержании боевой мощи, – то есть раскопать «корни сухомлиновщины». И этим комиссиям дать право (дух демократии) начинать следствия по заявлениям частных лиц. (Будут доносчики лезть.) Ещё недавно война с сухомлиновщиной так завлекала и самого Гучкова. А сейчас – по инерции текли бумаги, по инерции он и подписывал их. (Да в каждую такую комиссию теперь приходится – невыносимо! – включать и представителей Совета. Что они там будут вынюхивать и придираться?!)
   Вообще в жизни несвойственна была Гучкову инерция бездействия или нерешительности. Но вот он с тревогой стал замечать за собой это странное: что поддаётся именно инерции: течёт само – и течёт, не вмешиваться без крайней необходимости.
   Вот – разрабатывалось сокращение жалованья генералам и высшим офицерам – срезать разные «фуражные», «порционные». Ну что ж, это, очевидно, справедливо, в духе демократического времени. Но и в цвете же его требуют вот: всех членов всех советов уже не одна сотня, в губернских городах и уездных, и членов у них ничем не ограничено, выбирают сколько хотят, – всех их освободить от военной службы! Или: сборная команда писарей военно-судного управления требует от Командующего округом немедленно арестовать таких-то офицеров как приверженцев старого режима, а затем – назначить и расследование. И Командующий, посоветовавшись с министром, тихо от греха увольняет этих офицеров, – так в «Известиях» длинное кляузное письмо: почему их уволили с пенсией? А комитет одного стрелкового полка указал министру, что он не должен брать адъютантом такого-то капитана, потому что тот до революции был сотрудником правой газеты «Россия».
   А что надо делать с обнаглевшими военнопленными? – они бастуют, требуют себе всех демократических свобод – и левые поддерживают их в духе Интернационала. А по-верному: вот как приняли в марте репрессии к питанию германских офицеров у нас – так сразу же Германия отозвалась, что готова открыть нашим военнопленным получение продуктов из Копенгагена. Вот так и действовать.
   Но чем ни займись – хоть раскрытостью военной тайны в газетах: пропечатываются точные названия частей, идущих на фронт, и точные составы делегаций от точных частей, – чем ни займись, всё кажется: не это главное, главное – неотвратимо утекает, и не успеваешь его восстановить.
   Дезертирство!? Наверно, оно главное. Если каждый желающий солдат может безнаказанно уехать с фронта – то какая ещё война? чем заниматься военному министру?
   Да это – и не дезертирство вовсе, крестьяне-солдаты не от войны бегут, а в массовый отпуск – успеть домой к разделу земли. Больше всех и виновато само Временное правительство: что не имело в голове ясного решения, как же именно будет с землёй, а потому не заявило об этом чётко в первые же дни, никакого бы дезертирства и не было. В первые дни – но и в следующие дни – никакая ясность не появлялась, всё – до Учредительного Собрания. И когда Гучков публиковал своё воззвание о дезертирстве, то и он ничего не мог объяснить точно, а только: «ждите терпеливо», да о защите Родины, одни уговоры.
   А потом пустили, от властей, слух: кто уйдёт из армии – тот и не получит земли. И дезертирство сразу уменьшилось. И даже стали возвращаться на фронт немало. Так что, может быть, дело не потеряно.
   А между тем под боком у министра своя же поливановская комиссия промолачивает и прокручивает (и тормозит), но неотвратимо же к выходу: «Положение о комитетах» и «Декларацию прав солдата». Первая в мировой истории конституция армии. И – кто будет в этих комитетах? Кто грамотен в армии, кроме офицеров? Писари, фельдшеры да солдаты-евреи. Евреев – можно понять: они в эту революцию влились за свои права. А русские – просто своё государство разваливают, не щадя.
   Вдруг – телеграмма из Новочеркасска от донского съезда: приветствуем военного министра, готовы защищать Временное правительство от всяких попыток ограничить его власть!
   Так и колебало Гучкова все эти недели: между надеждами и крушением надежд, между эйфорией и отчаянием. Всего полтора месяца назад он долгожданно рисовался себе умным волевым вождём русской армии и флота, окружённым плеядой умно подобранных решительных, блистательных офицеров. И вот – высился над армией безсильной сползающей верхушкой, и ничего не мог управить без Совета рабочих депутатов, – да каких там, к чёрту, рабочих, там не рабочие верховодят.
   И как ни мерзко было Гучкову, как ни зарекался он не иметь больше дела никогда с этой сволочью – но именно на сегодня, вторую половину дня, он пригласил их головку к себе в довмин на разговор. И теперь, по воротившейся сердечной слабости, надо бы отменить – но уже неудобно, и из гордости, – пусть идут.
   Никогда не бывал он на ночных заседаниях министров с их «контактной комиссией», – знал, что этим бесит советских, что именно его они хотят видеть, именно к нему их претензии, – так вот и не увидят. Гучков всё хранил унижение, испытанное во встрече с их делегатами здесь, в довмине, 6 марта. Разъезжая хозяином всех фронтов, он, кажется, ушёл от них навсегда на несравнимую высоту. Нет, с той горы, по всеобщей слякоти, он безпомощно сполз на заднем месте – снова к ним, на вторую встречу. И постыдно узнавал, что хозяином России – и уже тираническим – были, кажется, они, а министры – только приказчики, куда погонят.
   Настороженные глазища и уши Совета-чудовища («чудище озорно, стозевно и лаяй»), оказывается, зорко ворочались вослед его всем перемещениям и ловили каждый жест и каждое слово, недостаточно взвешенно сказанное на переходящих митингах. Обронил в Киеве, что Учредительное Собрание скорей всего соберётся только после войны (да по всему же так видно), – опровержительная публикация Совета! (Верят ли сами тому, дураки?) Произнёс в Яссах, что цель войны – разгром Австрии и Германии, чтоб они 20–30 лет не помышляли о новом вооружённом нападении, – оглушительные возражения: империалист! Да они на своём мартовском всероссийском совещании – куда остервенели, кричали: чтобы контроль Совета «ударом молота подкрепил желания революционного народа»! Вызвать Временное правительство для объяснений! И – чуть-чуть, за малым, не вызвали. (И наши бы ничтожества поплелись?..)
   И – какой же смысл встречаться с этими мерзавцами на равных?
   А – не избежать.
   На сегодня пригласил к себе Гучков – всю «контактную комиссию» плюс нескольких членов Военной комиссии.
   Надел полувоенный китель для встречи.
   С отвращением представлял, как будет возвышаться над ними дебелая фигура Нахамкиса. И с радостью увидел, что возвышался не он, а изящный интеллигентный грузин, которого не бывало раньше, – Церетели. Председатель их Чхеидзе – не удостоил прийти. Зато на месте был самодовольный болтун Скобелев. (Поневоле стал Гучков различать их фамилии и разбираться.) Не было того суматошного дурака, адвоката Соколова. Но – не было и разумного Гвоздева. Вместо прежнего угрюмого моряка-лейтенанта – тоже хмуроватый, но интеллигентный поручик – Станкевич. На месте был и заранее как бы припрыгивал для следующих вопросов и возражений – блоха Гиммер. А вот же ещё кто – «солдатские» члены – Венгеров (переводчик такой был Шекспира, ему родственник?) и Бинасик – писари, конечно, оба. (Вспомнил, докладывали: это Венгеров сказал на советском совещании, что гучковский приказ № 114 – ничто.)
   От Военной комиссии пришли свои – но в предстоящем диалоге невлиятельны они были помочь.
   А вот эти советские внезапно обрели над Россией всю власть. Почему – они? За какие заслуги?
   Но если был у разговора смысл – то обратиться к ним, как если бы они любили родину. Поговорить откровенно, честно: вот станьте на моё место и посмотрите отсюда. Можно ли вести войну, допустив вот такую роль армейских комитетов? вот такие речи советов?.. – что мы не будем наступать ни шагу?
   Первый, конечно, выскочил Гиммер, держал себя как главный контролёр над армией и правительством. Но даже и великодушно: о да, понятное заблуждение: политические цели войны – не производить захватов, смешиваются с военно-техническими – можно ли шагнуть вперёд окопа. Но да, конечно, объяснить эту разницу тёмным массам до невероятности трудно, они плохо усваивают.
   Но именно вы, господа, и внесли эти смутные цели в эти тёмные массы. Надо же как-то отыгрывать теперь.
   Отыгрывать – они не хотели.
   – Господа, это и во всех войнах так: всё идёт прекрасно, пока кем-то не брошено опрометчивое слово «мир». И – сразу все начинают полагаться на мир, и в армии наступает паралич. Надо – переставать говорить вслух о мире!
   Но они – уже не могли перестать. Это была – их единственная форма политического существования.
   – Мы – за мир, – объявил маленький Гиммер, для большей важности заложив ногу за ногу, однако сбивая важность быстротой речи, – но мы и против дезорганизации обороны. К миру мы будем переходить организованным путём.
   Оно и видно.
   А Церетели и Станкевич смотрели на министра очень серьёзно. И весьма искренно подтвердили то же.
   – Тогда, господа! – взмолился Гучков. – Зачем же вы делаете всё, чтобы развалить армию?
   Но они этого не понимали?
   – Демократическая армия будет ещё крепче и надёжней.
   – Но ведь работает поливановская комиссия. Мы сделали всё для изменения армейского быта. Чего вы от нас хотите ещё?
   О-о! оказывается, многого. Вся инициатива разговора теперь перекинулась к Венгерову и Бинасику. Оказывается, на советском совещании они делали главные доклады: о правах и быте солдат, и об армейских организациях. Оказывается, уже разработано до подробностей и уже единогласно проголосовано депутатами. Армия наша, конечно, впредь не будет армией постоянной службы, но – демократическая. Главное для солдат – пользование свободой слова, печати, союзов, собраний. Немедленно отменить всякое принуждение к общей молитве. Побеги со службы, неисполнение воинских приказов? – не должны разбираться особыми военными судами, но обычными гражданскими, на основе общих прав человека. И не может быть в армии никаких дисциплинарных наказаний или штрафованных состояний, ибо солдаты – полноправные граждане. И никаких «часов» увольнения из казармы или увольнительных списков – но если свободен от нарядов, то и может уходить в штатском платьи, и с ночлегом вне. И мало, что прекратилось отдание чести, – должна быть отменена и рабская привычка командовать «смирно» при входе командира. И должны быть отменены привилегии унтер-офицеров, фельдфебелей, подпрапорщиков: отныне все категории солдат равны!
   Скорей надо было удивляться тому, что в этом бреде ещё оставались трезвые нотки: офицеры на фронте не подлежат переизбранию. (Но где выборы офицеров уже произошли – пусть остаются в силе… И за солдатами сохраняется право отвода неугодных им офицеров.) И на фронте, условно и временно, можно оставить денщиков (правда, только с согласия ротных комитетов).
   А теперь – о комитетах в армии. Они должны пользоваться правами правительственной власти и выносить постановления, обязательные для своей части. Да, армия не может быть боеспособна при двоевластии – и поэтому: вся власть должна быть у комитетов.
   Эх, не послушался Крымова в марте. А – разогнать бы их ещё тогда, пока не разгроздились.
   С последней тоской смотрел Гучков на тонкие лица Церетели и Станкевича. На них – было сочувствие. С этими, с такими из них – можно было бы сговориться. Но ведь все они, все они подвластны единогласному решению своего Совещания. И последнее средство – просить у них помощи – тоже безполезно.
   Так Гучков и предвидел.
   И последним аргументом, даже не для фигуры, а вполне серьёзно:
   – Уйти? Господа, я готов уйти по первому вашему слову. Я с радостью уступлю вам место – если только вы берётесь спасти русскую армию! Я пойду в адъютанты, в канцеляристы к любому другому военному министру, отдам все силы и знания – но пусть он спасёт русскую армию!
   А?
   Смотрел на всех, на все лица.
   И ничего не дождался.
   Ушли. И стало опять плохо Гучкову.
   О каждом историческом моменте мы легко можем впоследствии рассудить, как правильно было поступить. И лишь единственно в происходящем сейчас – никак не увидишь правильного пути.
   Не обедал, ничего в рот не взял, а полежал полтора часа до вечернего сбора министров, тут же, у него в довмине. Конечно, министры тяготятся, что приходится им заседать тут из-за его болезни. Самый мужественный из них, единственный боец, – он стал для них обузой. На их заседания в Мариинский он почти и не ездил, а то ещё фронтовые поездки, так вместо себя посылал Новицкого. (Что ж ехать? – они там на Совете министров сочиняют кару за перепродажу железнодорожных билетов и плацкарт…) Привыкли и они игнорировать его, мелкие постановления по военному ведомству принимали, не спрашивая его согласия. Они всё надеются на моральные силы революции: что – удержат в берегах. Смешно? Но на что другое, правда, остаётся и надеяться? Проявить твёрдость, прибегнуть к репрессиям? Для того не осталось на местах никакой власти, ни полиции, ни послушных воинских частей. И, пока петроградский Совет постепенно реорганизовался, вот, во всероссийский, – всероссийское Временное правительство всё больше становилось лишь петроградским, висло без опоры. Посоветовал им Гучков – срочно собрать снова Думу, опереться на законодательное учреждение. Шингарёв отмахнулся: «Вы просто не знаете состава Четвёртой Думы. Если б надо было отслужить молебен или панихиду – то для этого можно было б её собрать. Но на законодательную работу она не способна». Львов даже забрал из Думы утонувшие там старые законопроекты – решить их самим. А Некрасов мотался выступать с речами не намного меньше Керенского (и в каждом выступлении особенно распинался перед толпой, что не висит никакое «двоевластие», полное доверие с Советом, голосом народной совести, ничто нас с ним не разъединяет, а именно от самодержавной полноты власти Временное правительство добровольно ограничивает себя контролем Совета, и так создаётся равнодействующая народного мнения).
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 [35] 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация