А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Красное колесо. Узел 4. Апрель Семнадцатого. Книга 1" (страница 30)

   29

Клим Орлов в Совете рабочих депутатов. – Прения там. – Волын-цы хотят арестовать Ленина. Остановить!
   Когда в прошлом месяце избирали Клима Орлова от Волынского батальона в Совет депутатов, так тот был толк у ребят: ты, мол, и так питерский, и всё тут по Питеру знаешь, тебе будет легше. И ещё выставлялось, что это он первый крикнул Лашкевичу: «Довольно крови!» Да он и был из тех четырёх-пяти, кто приложился Лашкевичу в спину, туда во двор. (Сам Орлов уверен был, что это он и уложил Лашкевича: верно прицелился, и грохнулся тот в аккурат.) А – кого и выбирать? – все чураются, смущаются: куда это лезть? да там и речи держать надо?
   Но речи держать – нет, Климу за месяц ни разу не досталось. Да и не догородишься, речистые есть, и путаники есть, а кто словами не досяжет, тот руками побольше махает. Да чуть не половина выступают вообще не наши, а образованные, как бы начальство. Но даже и просто в кресле сидеть – тоже обык нужен, и выгляд, ведь в этих креслах ещё в феврале Государственная Дума сидела, поди попробуй. (Да и приди пораньше: кресел на всех не хватает, остальные на приступках, и просто стоя.) Солдатская часть с Рабочей частью заседает тут через раз, а вместе не впереться, и тогда в Морском корпусе: зда-а-ровенный залища, и набили, наставили простых скамеек, все две тысячи с чем-то помещаются, после того как модели кораблей вынесли вон.
   Хоть и питерский, и прежде на кружок ходил студентов слушать, а поначалу было Климу тут непривычно, как в чужую одёжку нарядился. Но потом, через день ходя, мал-помалу пригляделись, кто и перезнакомился, табачком друг друга угощая. Меж заседаниями выходили в зал колончатый, там толковали, объясняли. И были сильно мозговитые парни. А один солдат из 176-го полка, Матвеев, – так всё записывал, записывал, что говорили, – и как успевал? Как-то Клим сидел с ним рядом, удивлялся, до чего карандаш быстро гоняет.
   От него, от других, разобрался Клим: на всякую пору выставляется один какой-нть вопрос – и надо, за ли, против, говорить только об нём, а не что сам размерекаешь. Но большинство сбиваются, говорят, что у кого в голове. Иной раз их поправляют с вышки, а то уж и не правят. И оттого бредёт собрание как усталая корова, ногами заплетаясь. И стучат с вышки: «Если ещё продолжать обсуждение, то пройдёт три недели!» А доды́хаются, отголосуют вопрос – сейчас тебе накатывают следующий.
   А уж с места – кричи, когда по нраву или супротив: «Долой! Вон! Убрать его! Просим! Давай, давай! И чёрт с ними!» – и Орлов тоже кричал не раз, выкладывая душу в крике. И иногда такой гамуз поднимется – ни на каком базаре не услышишь. А один раз тут же в зале, в собрании, стали листки разбрасывать – как голубей по залу.
   А то стали ходить меж людьми, допытываться: «Вы, товарищи, к какой примыкаете партии? Мы теперь будем разделяться по вракциям». Я – ни к какой, пока приглядуюсь. Я и так – ефрейтор Волынского полка, а в прошлом слесарь с Людвига Нобеля.
   Новых слов – тут много наберёшься, только уши распяливай, так и чешут неслыханными словами. Авторитет – значит кого уважают. Анархия – никого не уважают. Контр-революция.
   Контр-ибуция. Или кинут: «Сам Марс стоял за наступательную войну против русского царизма». Кто такой? Тут другой делегат, спасибо, объяснил: Марс – бог войны, и ему вскоре Вильгельм поставит памятник.
   Вопрос-то вопросом, а чуть забудешься, недослышишь – уже и не сразуметь, о чём это.
   Председатель: – 150 тысяч отпускаем на издание газет нашего духа. Пусть верят только нашим газетам, а не буржуазным.
   Или корят: – Солдат имеет и два фунта чёрного, и полфунта белого, зачем же лезут к лавкам, отнимать хлеб у рабочих?
   Про свару с рабочими немало:
   – Хочут подкопаться под авторитет и отколоть рабочих от солдат.
   (Клим хотя и солдат теперь, а тут – за рабочих, понимает.)
   И об Стоходе спорили, кто виноват в нашем разгроме, солдаты или генералы.
   – Ежели мы свергли безответственное министерство – надо свергнуть безответственное генеральство. Наш генералитет требует полного критического отношения. Ни один мерзавец из штаба не бывает на позиции. Они говорят: «Революция виновата», так мы им покажем, кто виноват.
   А то вскочил какой-то вертун на ходу, аж весь дёргается, а видно, из начальства:
   – С тех пор как я вошёл во Временное правительство, у меня совсем нет времени. Но меня тянет к вам. Я вошёл в правительство, чтобы судить, и сделаю суд, и все под моим контролем. Я про себя не допущу клеветы, что послабляю старому правительству, кто мне не верит – докажи. Из них тоже один убил Распутина. А мы должны работать на пользу поколений.
   А то пришёл видный такой барин, холёный, казистый, Чернов. Он, вишь, из-за границы только что, и много лет там странствовал, и всё знает:
   – За границей идёт травля против Совета рабочих депутатов. Там чувствуется движение революции с Востока на Запад. Рабочие западных стран подавлены кошмаром эсплотации. Лучезарное сновидение мы увидели здесь. На этот раз земля из рук народа не уйдёт. Но надо протянуть руку стонущей Европе.
   А про землю-то солдаты, которые не питерские, любят поговорить. Выступали тут и советские вожаки, объясняли, как будет. У крупных землевладельцев отберём всё безплатно. А хуторяне скажут: мы платили за землю, и будет с ними громадная свалка. Но не надо землю хватать самим, будем ждать Учредительного, а пока комитеты распределят и землю и инвентарь, по дешёвке.
   Но, конечно, кипливей всего бурлили солдаты по устройству армии. Несколько заседаний и пошло на тот вопрос. Сперва обсуждали Права Солдата, и постановили издать как Всеобщий Приказ. Тут – много было соспорено. Жарче всего жадалось солдатам контролировать каптенармусов и интендантство. И думали сперва: в каждую проверочную комиссию включать солдат с решающим голосом. А потом додумались: не. Взять на себя решающий голос – это взять на себя отвечать за снабжение? А ну как продукта какого не станет – как тогда управимся? Нет, голос только наблюдательный, но чтобы там шурудили. Ну а об офицерах – самый долгий спор, у каждого нагорело.
   – Нужно сделать полнейшую перетасовку офицеров, иначе дело будет дрянь. Теперь постановили у нас: офицеров к пулемётам не допускать! («Правильно! Браво!» – кричат ему.)
   – Офицер для нас, а не наоборот!
   – Офицер нисколько не умнее солдата, особенно в настоящее время.
   – Да что вы тут! – взобрался. – Тут хоронят всё хорошее! Я предлагаю ввести: чтоб офицеры были все сменены.
   – И в полковой суд их – не три к три, а пять солдат, один офицер.
   – Не, братцы. Справедливо, когда поровну.
   – А комитету дать право арестовывать?
   – Да если крикнет кто – да здравствует Николай, шею ему свернуть, зачем арестовывать?
   – Так это и фельдфебеля будут выбирать? и взводного? Не, их пусть начальство назначает. А то молодые солдаты навыберут бог знает кого.
   – Дисциплинарный устав – его надо просто унистожить.
   – Не, ребята! Дисциплина – нужно, но вразумить офицерóв, что такое дисциплина. Это не под козырёк взять.
   – Мы надеемся, что вредных офицеров уберут. А если мы сами это сделаем, то воспользуется враг.
   Тут – выступил мордатый от 1-го Пулемётного полка, они Питер заняли и держат:
   – Мы Корнилова не слушаем. Наши постановления должны приниматься безпрекословно, а не надо их просить. Мы потребовали от Корнилова немедленно отменить все приказы.
   – Солдат надо из рабов превратить в свободных граждан. Он имеет право рассуждать о своих правах. И теперь отменено обязательно ходить в церковь.
   Какого солдата армейский порядок не трогает! – под ним жить. Но и ещё не такая горячка поднялась, как зачали обсуживать: двигать ли петроградский гарнизон на фронт или нет. Вроде, по революции, отодвинулось, так на фронт ехать? – а вот промашно проголосуем, и тебе, Клим, ехать, из родного города, семья тут – а ехать.
   Сперва выпускали полковников речи держать: мол, Семёновский и Павловский решили отправлять маршевые роты немедленно.
   Ну что ж, пущай отправляют, а мы посидим, поглядим. Офицеры – ясно хотят на фронт отправлять.
   То с фронта приезжих стали выдвигать:
   – Петроградский гарнизон допустит крупную ошибку, если поставит себя в прилированное положение.
   – Нет! Охранять революцию могёт не всякая воинская часть, а только наш испытанный гарнизон.
   – Я прошу вас, ради Бога пополняйте, гвардейцы. Если вас назначают ехать к нам – вы не стесняйтесь.
   И уж кого пробрало:
   – Может, по две тысячи в батальоне оставить, а остальных послать?
   Пулемётчики в рёв:
   – Мы – на фронт никого посылать не будем, и оставим сколько нам тут необходимо!
   А сегодня, в воскресенье, собрали опять в Морском корпусе всех вместе, рабочих и солдат, и прямо: отправка маршевых рот из Петрограда. Вышел такой растрёпанный Соколов, уж его знали. И стал уговаривать. Мол, мы всегда стояли за то, чтоб не выводить, и так обязались передо всей Россией. Из буржуазных кругов говорят: а зачем вам тут столько войска? А мы отвечаем: мы держим не для военных действий, а для авторитета. Но вот нам указывают, что большие пулемётные полки, только в одном 17 тысяч человек, и что такие полки организованы не для петроградского гарнизона, а для всего фронта. Или тяжёлый дивизион в Гатчине. И мы решили иногда давать согласие на отправку. Будет выработана норма, и часть войск пошлём – конечно, только по мере надобности и только с разрешения Исполнительного Комитета.
   Стали и этому шикать, закрикивать.
   Выставили какого-то писаря, от них же и наученного: мол, контрреволюционных армий нигде не обнаружено. Если мы теперь не дадим маршевых рот, то попадём в чёрный список укрывающихся. И ещё потому мы должны посылать, что каждая маршевая рота понесёт с собой на фронт наш революционный дух.
   Так ты – иди и неси, а других не заманивай.
   Тогда выступил солдат: если в ротах по 1500 человек, но они не вооружены – какая это релюциённая армия? Предлагаю оставить в каждой роте по 350, но вооружённых.
   Ему со всех сторон:
   – Сла-бо! Ма-ло!
   Это что ж, из каждых пяти четверо шагай на фронт?
   Полез решимый солдат:
   – Ни в коём! Ни в коём! Петроградский гарнизон сыграл крупную роль в революции, и он весь должон остаться. Могут пополнять фронт другие города. Выходит – мы должны уходить, а тут преспокойно погуляют полицейские? Вот полицейских и шлите.
   Кричат:
   – А где их взять, столько полицейских?
   – Фронт не помойная яма, городовых посылать!
   Тут от сапёрного батальону: их в России 25 сапёрных батальонов, почему именно от нашего? Мы уже генералу Корнилову заявили и объяснили, что мы – защищаем свободу, и не пойдём. Будем тут углублять революцию. Контрреволюция усиливается, и усиливается клевета, и, принимая во внимание посылку на сельскохозяйственные работы, – я говорю, вывод войск из Петрограда сейчас не может быть решён. И считать нежелательным.
   – Пра-а-авильна! – Клим заорал. И многие в зале тоже, гудят. Потолочище – высокий, под ним крик расходится.
   А начальство Совета там своё легурирует, знает, кого выпускать: вот вам делегат с фронта, от 50-й дивизии. Вылез на вышку и шапку снял:
   – Поклон вам от дивизии! Я обращаюсь к вам с просьбой о подмоге. Мы там защищаем светлую красивую свободу. Мы стоим десять месяцев в окопах, не выходя. У нас остаётся по 80 человек в роте, где раньше был батальон – теперь рота, а здесь только в запасном полку 16 тысяч, то мы можем просить о помощи. Мы можем потерять все укрепления, которые стоили так дорого.
   Пристыдились солдаты, не кричат, не находятся. Но попросил на два слова от 180-го здешнего полка, с места, да с подтрункой:
   – Что это он слишком пугливо говорит? Не так там дела плохи. Он часом – не из обоза второго разряда?
   И – разгрохотался зал. А кричат и:
   – Не касаться личностев! – ну всё равно смех, как и не выступал. А следующий – большевик:
   – Было соглашение – не выводить. Важно правительству первый раз нарушить договор, а дальше будет уже всё. Везде в России есть солдаты, а почему-то все хотят от нас посылать. А сюда – нагонят полицейских, и тогда вам свобода? Везде контрреволюция, и наше правительство этому способствует. А мы требуем – вооружить и рабочий класс. И не позволим вывести ни одного солдата!
   И вот сейчас переспроси каждого солдата по залу – из четырёх трое скажут тебе не выводить. Но есть у советского начальства какая-то механика, уже кумекал Клим не раз, и другие тож замечают, она тянет где-то невидимо, а перетягивает, как хочет Исполнительный Комитет. А того Комитета и не видели вместе никогда, маячат тут на верхушке по два, по три из них.
   И сегодня уж так кричали, и ногами топали, думали – нипочём не уступим, мы тут хозяева. Нет, выпустили опять какого-то хлюпика – «социалист-революционер», а, мол, позиция большевиков противоречит друг другу:
   – Контрреволюция невозможна, потому что если какая рота слушает офицера, то другая ему не верит. Мы лежим на нарах да ходим на митинги, когда надо ехать на фронт. Может, нам ещё мягкие стулья подать? А в батальонах много маменькиных сынков, их надо отправить на фронт.
   Ну вот разве что их.
   И опять Соколов:
   – Мы, конечно, не будем ослаблять себя. Исполнительный Комитет очень осторожен, мы выработаем инструкцию, вы её рассмотрите, и только тогда примете. Гарнизон, конечно, остаётся. Но отдельные команды выводятся – но каждый раз только с разрешения Исполнительного Комитета.
   И – как-то приняли, сами не заметили как. Да тут когда и руки подымают – так их не считают. Да их меж рядов и не пройдёшь посчитать, сидят в теснище.
   Нет, тут глаз да глаз, вот что. То сами ж говорили: не доверять правительству ни в коем случае, классовые интересы всегда дадут себя знать. И вдруг – так повернули: хотя правительство и буржуазное, но нет оснований ему не доверять. И надо утвердить им денежный заём.
   Лынды-мулынды.
   И прицепились с этим заёмом, и одно заседание за другим: надо утвердить. А на голоса не ставят, мол, доклад не готов. Тут большевики насели, красивая у них такая бабёнка, Коллонтай, и говорит дюже речисто, звонко: не дадим денег на братоубийственную войну, которой пролетариат не желает! Пусть дают деньги толстосумы, капиталисты и помещики, пусть забирают золото у буржуазии! Пусть заём составляют, кому он нужен, а нам он не нужен. Ни копейки Милюкову и компании! ни копейки переалистам!
   И верно же баба крыла! Кричали ей: «Правильно! так!» – и если б тут же на голоса, тут же бы и отказали, тáк она распалила. Нет, вылез Чхеидзе-старичок, голосование ещё не готово, надо отложить, – так чего и шарманку заводите? И от партий выступали, и все в нетях: мол, не готовы голосовать. Одни большевики требовали – сейчас же. И бойчак от их, Зиновьев:
   – А пока объявить 1 мая массовое братание на фронте! А если произойдут помехи-недоразумения – возложить ответственность на офицеров!
   А сегодня, уже после маршевых рот, уже измучились все, – опять с этим займом, свербит он у них. И опять Чхеидзе, его половины не слышно. Да ничего и не предлагает, на голоса не ставит, а – пождать ещё три дня, узнаем ответ правительства об а-нексиях – и тогда уразумеем, содействует ли заём ходу революции вперёд или назад, и какие шаги вытекают. Исполнительный Комитет постановил ждать три дня.
   И ещё за ним выступил взрачный Церетели, и он другого ничего, а: отложить на три дня как вопрос величайшей важности, и тем покажем, насколько мы внимательны к правительству, а оно покажет, насколько к нам прислушивается. И оно не пошатнулось в отказе от захватов. На днях пойдёт нота союзникам, и это будет новая победа демократии.
   Тут – от большевиков: нет, надо сейчас же сказать, кто за заём, а кто против. Мы, большевики, – всегда против займа. Поддержка займу – измена революции. Если деньги надо взять – так и берите из сундуков буржуазии, она нажила за войну большие состояния. Мы должны идти впереди правительства, а не сзади. Нам надо знать, есть у нас народоправство, или правление Милюкова-Шингарёва?
   И правильно, какой дурак захочет свои деньги давать.
   A ещё есть эти анархисты, так от них:
   – Буржуазия нажила деньги нашей кровью. Ни одной копейки на войну, контрреволюция готовится со всех сторон. Посылка маршевых рот, а ещё и заём будут нас угнетать. Ни минуты доверия правительству! И – никакого доверия вообще никакому правительству никогда!
   Смеялись.
   Смеялись-то смеялись, а головка, смотри, опять по-своему повернула, и ещё раз Церетели:
   – Мы являемся авангард революции. Мы положили первый камень Тринадционала. Да если правительство нам изменит, то я первый пойду против него. Деньги? – конечно 99 процентов из кармана буржуазии. Но подождём три дня, чтоб увидеть нашу победу.
   А большевики опять кричали – против займа. И из самой же головки разноголосил дюжий Стеклов: ох, не принимайте займа, падут деньги не на буржуазию, на само же население. Но смазали и его, установили ждать три дня.
   Собираемся тут – как будто мы власть. А ведь – охмуряют, только и следи позорчей. То вот придумали: солдатскую Исполнительную Комиссию заново выбирать, снова из частей, помимо нас. Да – из кого ж там выбирать? мы же знаем, там голов не осталось, все тут. Это – под нас подкоп, мы чуем. Нет, всяка комиссия теперь должна быть выбрана из нас.
   Кто там, в батальоне? Кирпичникова с Марковым Клим и раньше дразнил: «Пензенцы в Москве свою ворону узнали». Орлов всё больше обыкался в Совете, видел тут своё место, не то чтобы с маршевой ротой вдруг пойти, но и к себе в Волынский не так часто заглядывал, отвыкал. Ночевал – дома, в семье, но и на завод бы Нобель не желал бы сейчас вернуться: пошла иная жизнь, а впереди, вот говорят, ещё будем революцию углублять. Так понадобимся.
   В батальон свой ходил – на заседанья батальонного комитета. Разъяснял им в те дни, как они на рабочих обижались зря. Ну и в роту свою учебную заглядывал, конечно. Занятия шли куда не так строго, болтались во дворе и по городу. А в кружке Тимофея Кирпичникова услышал: затевают ребята пойти к этой Кшесинской, Ленина арестовать.
   – Да кто ж это вам такое право даёт? – острожил их Клим.
   – А Лашкевича погнали, – Марков ему, – кто на то право давал?
   – Да за что же такое Ленина?
   – А он – на немца работает. Всё говорит, как немцам надо, они ж его и подбросили.
   – Да вы спятили, ребята! Какой немец? Он – хороший наш человек, и большевики его – самые правильные.
   – Нет, – угрюмо Кирпичников, – моя кровь там осталась, в Галиции. А он ноне говорит – немец не враг, дружиться?
   – Да вы что?! – заорал на них Клим. – Да вы и не думайте такого!
   Но остались они при своём. И подговаривали команду из разных рот – намерялись пойти ночью, когда толпы там нет, и накрыть его.
   Что тут делать? Один Клим сам по себе не мог им заборонить. Пошёл, первый раз, прям’ в комнату Исполнительного Комитета. Думал найти или Богданова, или кто на солдатском Совете бывает. Посмотрел – все чужие. Тогда к двум маленьким востреньким: так, мол, и так, волынцы хотят Ленина арестовать. Перекройте!
   Обещали. Благодарили.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 [30] 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация