А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Капкан супружеской свободы" (страница 8)

   – А знаешь, – сказала Лида, дождавшись, когда дыхание их вновь стало спокойным и они обрели способность разговаривать, – я почему-то всегда знала, что нам суждено быть вместе. Еще давно, тогда, когда ты почти не замечал меня среди актрис театра и обращался со мной официально-вежливо, по имени-отчеству.
   – Разве такое бывало? – рассеянно спросил Соколовский, которому в этот миг слова «нам суждено быть вместе» не показались ни напыщенными, ни опасными.
   – Еще как бывало! Ты казался мне холодным, как лягушка, занудным и очень-очень старым… Но я все равно полюбила тебя. Я думала еще тогда, что у тебя должно быть два дома: один – где ты спишь, обедаешь, хранишь вещи, разговариваешь со своей женой, а второй, настоящий – где сияют огни сцены, где ты владеешь умами и душами и где рядом с тобой – я. Глупо, правда? Но ведь в конце концов все так и вышло. Мне хотелось вдохнуть в тебя новые силы, помочь тебе идти дальше, изменить твою судьбу – и попробуй только сказать, что мне это не удалось!
   Он слушал ее лепет рассеянно и отстраненно, едва заметно касаясь рукой ее груди и ощущая сейчас такую близость к этой женщине, какой ни разу не чувствовал раньше. Лида никогда прежде так открыто не говорила ему о том, что любит, и это всегда было на руку Алексею: ведь, кроме искренней страсти в постели и новых ролей в театре, он ничего не мог дать ей. Понимая, что его собственный семейный очаг выстроен раз и навсегда, что он не может – а главное, не хочет – ничего менять в нем, режиссер и радовался, и боялся того, как развивается его связь с актрисой. Но хотя Лида ни разу в жизни не произнесла слова «брак» по отношению к ним двоим, его мужского опыта и самомнения вполне хватало для того, чтобы знать наверняка: то, что он тоже не заговаривает об этом, разочаровывает и обескураживает женщину, заставляет ее сомневаться в себе, своих чарах, своей необходимости этому человеку и, следовательно, охлаждает ее чувства к нему.
   До сих пор Соколовскому это было почти безразлично. Он твердо был уверен в том, что никогда не оставит жену… потому что считал, что и Лида никогда не оставит его, и он ничего не теряет в отношениях с ними при всех своих рокировках. Однако теперь, после разговора в аэропорту, о котором Лида так и не обмолвилась больше ни словом… и после того, как она вчера играла… и после всех этих взглядов, которые, казалось, воровали ее у него… нет, теперь он больше ни в чем не был уверен.
   И, вновь принимаясь ласкать это нежное, послушное тело, продолжая слушать ее сладкий и жаркий шепот, ее откровения в теплом оранжевом зареве восходящего и заливающего всю комнату солнца, все эти милые пустяки, о которых женщины обычно говорят в постели, Алексей вновь – уже второй раз за минувшие дни – позволил себе опасную и нелепую игру в сравнения. Он думал о том, что Ксения давно уже стала для него больше другом, нежели женой; что рядом с ней, назубок зная все линии и все желания ее тела, он ощущал себя путником, идущим давно проторенной дорогой – родной и знакомой, но не обещающей впереди никаких открытий. С Лидой, конечно же, все было иначе; она была таинственна и неизведанна, словно terra incognita, и, изучая рельефы ее бархатистой кожи (впадинка здесь, волнующий изгиб там и крошечная родинка на неожиданной выпуклости – о, как же она прекрасна!), он вел себя как восторженный первооткрыватель единственной оставшейся в мире непознанной страны.
   И дело, конечно же, было не только в ее телесном совершенстве. Слишком простенькой оказалась бы задачка, если бы ему пришлось выбирать между Ксенией и Лидой, как между содержанием и формой, душой и телом, привычными домашними тапочками и вдохновляющей, непредсказуемой свободой. Увы! Беда была в том, что он все еще не мог оставаться равнодушным к женским чарам жены – он по-прежнему любил и хотел ее, – и при этом, как мальчишка, восторгался независимостью, умом и обаянием Лиды.
   Ах, если бы я все-таки был по-настоящему свободен, со страстным отчаянием думал Соколовский, предаваясь бессмысленным и оттого даже приятно меланхоличным мечтам. Не развод, конечно – о нет! – невозможно нанести такой удар своим домашним, но вот как-нибудь иначе: вот если б иначе сложилась жизнь и он встретил Лиду раньше или если бы Ксения вдруг встретила и полюбила другого, дав ему тем самым желанную свободу, да мало ли что бывает!.. И, не ведая, что творит, погружаясь в эти бездонные мечты, как в глубины прекрасного Лидиного тела, Алексей застонал от счастья и взмолился только о том, чтобы никогда не потерять женщину, которая была сейчас с ним рядом.
* * *
   Итак, это действительно был настоящий триумф. Он убедился в том, просматривая перед завтраком утренние газеты, которые попросил у портье и которые оказались полны лестных упоминаний о его труппе. «Русские раскрывают Зонтик над Венецией» – этот заголовок бросился ему в глаза сразу же, как только он открыл полосы, посвященные фестивалю. Ему хватило знания итальянского, чтобы понять эту фразу, но перевести весь текст статьи он, конечно же, не сумел. Зато отлично смог почувствовать тот эмоциональный призыв, то сексуальное напряжение, которые, казалось, исходили от лица Лиды, снятого крупным планом в момент финальной сцены спектакля. Это была единственная фотография на странице, и надо признать, что редактор не ошибся, выбирая ее в качестве иллюстрации: драматическая красота актрисы, ее яркое, фактурное обаяние и эффектный даже на черно-белом типографском снимке взгляд как нельзя лучше передавали магию театра и праздничную фееричность Венецианского фестиваля.
   Когда Алексей спустился к завтраку, труппа, уже собравшаяся за столом (не было только Лиды), встретила его аплодисментами. Он шутливо раскланялся перед друзьями, похлопал им в ответ, напоминая, что это общая заслуга, и, легко отвечая на шутки и прибаутки, с наслаждением вонзил зубы все в ту же «континентальную» ветчину, сиротливо приютившуюся на тарелочке рядом с поджаренными хлебцами.
   – Ты уже видел газеты? – спросил его помреж Володя, бесшумно отхлебывавший кофе и с увлечением перелистывавший шуршащие страницы, покрытые мелким итальянским текстом.
   – Разумеется, – ответил Соколовский. – Только понял, конечно же, не все – лишь общую тональность замечаний.
   – А замечаний практически и нет, – вмешался в разговор Иван. – Мы уже нашли нескольких добровольных переводчиков и выслушали в их исполнении столько дифирамбов!.. Пишут, например, что «Зонтик» – это шедевр камерности и лиризма; что наш спектакль, рассчитанный на минимум декораций и действующих лиц, производит гораздо большее впечатление, чем вычурные и дорогостоящие постановки… как, например, у поляков. И еще…
   Молодой актер просто захлебывался от восторга, явно ощущая себя на вершине успеха. Но Володя Демичев не дал ему договорить, воспользовавшись секундной паузой, которую Иван взял, чтобы перевести дух.
   – Да, поляки, кажется, не оправдали всеобщих надежд, – задумчиво протянул он. – А им ведь прочили если не победу, то, во всяком случае, новый прорыв в театральные выси. Между прочим, Алеша, это всем нам урок: нельзя почивать на лаврах, нельзя останавливаться на достигнутом. Кому многое дано, с того много и спросится… А не то недолго и разочаровать публику.
   – Ну, до этого нам пока еще далеко, – с набитым ртом пробормотал Леонид Ларин, зорко обводя взглядом собравшихся за столом. – У нас пока, напротив, – сплошной зефир в шоколаде. Вон, видали: Алексей Михайлович, пишут, чуть ли не режиссер десятилетия. Умеет, мол, выстроить каждую сцену так, что у зрителя холодеют руки от восторга и замирает сердце… – Он процитировал эти слова до такой степени торжественным тоном, с таким едва уловимым итальянским акцентом и юмором (хотя не пользовался при этом никакими специальными комическими приемами), что все за столом засмеялись, а Соколовский лишний раз подумал: нет, не зря все-таки я держу Лариных в труппе – дар перевоплощения у них обоих просто выдающийся. – А Лиду нашу так и вообще превознесли до небес. Смотрите… где это? А, вот, нам же переводили этот отрывок: Лидия Плетнева – восходящая звезда русской сцены… темперамент Софи Лорен в сочетании с неотразимой надменностью Греты Гарбо… искрящийся коктейль из теплоты и льда… Нет, ну вы подумайте только!
   – Да уж, – встряла в его высокопарную речь жена, чуть недоуменно поводя изящной маленькой головкой. – Лидуша действительно оказалась на высоте. А кстати, где она? – И Елена невинно уставилась прямо в глаза своему режиссеру. – Вы случайно не знаете, Алексей Михайлович, может, она еще спит?..
   Соколовский бросил на Ларину подозрительный взгляд. Собственно говоря, в самом ее вопросе, может быть, и не было ничего особенного, но тон, которым он был задан, – слегка фамильярный и подчеркнуто целомудренный – указывал на то, что фраза, как и обычно у этой женщины, была с подтекстом. Однако Лена смотрела на Соколовского так кротко и будто бы уважительно, что любая нервная реакция с его стороны выглядела бы просто глупо. На воре шапка горит, весело подумал про себя Алексей и ограничился тем, что безразлично пожал плечами в ответ на ее вопрос. И черт с тобой, беззлобно решил он, говори потом, что хочешь… Не все ли ему равно?
   Разумеется, он знал, где сейчас Лида. Он оставил ее в номере, разметавшуюся во сне среди смятых складок нежно-кремового белья, замурованную в мягких изгибах постели, словно в створках перламутровой раковины. Ей удалось уснуть так недавно, и спала она так крепко и сладко, что Алексею стало жаль будить подругу и он пожертвовал совместным ранним завтраком, разумно решив, что подобный джентльменский набор продуктов можно получить в любой близлежащей кофейне. Теперь он собирался попросить кого-нибудь из ребят постучаться к ней, чтобы успеть еще сегодня всем вместе посмотреть фрагменты фестивальной программы и – что греха таить – собрать урожай поздравлений и впечатлений по поводу вчерашнего выступления.
   В старинном палаццо, где проходили фестивальные показы и куда они добрались только к двенадцати дня, их уже ждали. Распорядители праздника с итальянской стороны, коллеги-актеры, российские туристы, заглянувшие накануне на театральный огонек, поклонники из числа публики – все они окружили труппу Соколовского, чтобы наперебой, на нескольких языках, выразить восхищение необычной постановкой и ошеломляющей игрой главной героини. Лида принимала поздравления так, будто ничего иного и не ждала от Венецианского фестиваля: со спокойным достоинством и слегка небрежной, утомленной, но очень выразительной улыбкой. А Алексей, наблюдая за ней чуть исподтишка, поражался тому, как легко и быстро его лучшая актриса вошла в роль звезды. Между прочим, это было одной из особенностей артистического темперамента Лиды Плетневой: она мгновенно входила в заданный им – или обстоятельствами, как в данном случае, – образ, зато выходила из него потом трудно и долго, неделями, кровью и потом, отдирая его от себя, словно лоскуты обожженной и израненной кожи. Прежде Соколовский пытался бороться с излишней чувственностью и обнаженностью ее игры, с тем натурализмом, который она привносила во все свои роли и который казался его режиссерскому вкусу не совсем «комильфо», с некоей надрывностью ее трактовок – однако все напрасно. И тогда мало-помалу он отступился. Теперь же ему, вознесенному творчеством и любовью на самую вершину успеха, казалось, что только такой и должна быть его возлюбленная, а все остальные женщины мира рядом с ней точно поблекли, лишенные ее яркого дара, искреннего чувства и умопомрачительной внешности. Конечно, истовая ночная страстность уже слегка угасла в нем, он снова обрел способность относиться к собственной любовной связи чуть иронично, по-мужски свысока, но тем не менее сегодня их узы были куда прочнее, нежели неделю назад, скрепленные волшебным воздухом Адриатики, его страхом потерять Лиду и тем неотразимым впечатлением, тем фурором, которые эта женщина вдруг произвела на фестивале своей игрой и своей внешностью.
* * *
   День летел, как стрела; они смотрели спектакль за спектаклем, забегая в минутных паузах за кулисы к знакомым, перебрасываясь короткими репликами, торопливо затягиваясь сигаретой… Соколовский был точно в каком-то угаре; ему хотелось все время быть рядом с Лидой, касаться ее, разговаривать с ней, и он с изумлением ощущал, как исчезает в нем эта извечная осторожность женатого мужчины, как в непонятной и безалаберной беспечности он вновь и вновь подает своей труппе повод переглянуться, усмехнуться, многозначительно подмигнуть друг другу. Ему это было безразлично, как никогда в жизни, и этот праздник опрометчивости и торжества, праздник свободы от страха и любых долговых обязательств – сегодня все можно! – он надеялся запомнить навсегда. Позже, в Москве, все, конечно, будет иначе; вновь вернутся заботы, сомнения, трудности, вновь одержат верх иные, более прочные и важные в его жизни обязанности. Но сегодня, сейчас – разве не может он позволить себе хотя бы ненадолго эту радость безумства, разве не заслужил он права на короткое, легкое, ни к чему не обязывающее счастье?..
   – Алексей! – услышал он в одном из перерывов между показами мужской, сочный, показавшийся смутно знакомым голос с типичным акцентом западного славянина. Услышал – и, обернувшись, столкнулся лицом к лицу с Анджеем Вуйчицким, режиссером отличного польского экспериментального театра, того самого, которому прочили здесь, на фестивале, шумный успех и который оказался в результате недостаточно тепло принят критиками и публикой.
   Они были хорошо знакомы, много раз встречались в Москве и Варшаве, бывали друг у друга в гостях. Когда-то, лет восемь назад, Анджей даже принес Соколовскому немало хлопот, решив вдруг приударить за Ксенией, давно пленившей его непосредственной живостью характера, неподдельной свежестью и чистотой чувств и прекрасным чувством юмора. Теперь российский режиссер лишь чуть-чуть улыбнулся, вспомнив о собственной душевной смуте тех времен, о своей отчаянной ревности и о том, как смеялась Ксюша, узнав об их конфликте, едва не переросшем в серьезную ссору. «А почему не дуэль? – спрашивала она, состроив обиженную физиономию. – Неужели я не достойна того, чтобы такие паны скрестили из-за меня шпаги?! Неужели ты не заступишься за честь жены и всего своего дворянского рода, Соколовский?..»
   Между тем поляк уже хлопал его по плечу, обнимая и поздравляя с удачей, и Алексей с изумлением убедился, что похвалы его как будто звучат абсолютно искренне. Это было редкостью в творческой, театральной среде, но, видно, в этот раз пан Вуйчицкий позволил себе роскошь забыть об их вечном соперничестве на ниве искусства и отнесся к нему просто как давний, хороший друг.
   – Э, сколько мы времени не виделись, – говорил он, подталкивая Алексея к рядам кресел в зале и усаживая его почти насильно в одно из них. – Как у вас говорят? Сколько осеней, сколько зим…
   – Сколько лет, сколько зим, – машинально поправил его Соколовский и оглянулся в поисках Лиды, потеряв ее глазами из виду. Ему хотелось вернуться к ней, однако Анджей, не слушая и не обращая внимания на торопливость приятеля, все длил и длил свой нескончаемый монолог.
   – Ты молодец, молодец, Алексей. Я видел твой «Зонтик» – о, это вещь, это пьеса! Ты здорово сделал это. Ты понял сам, да? Эти парящие монологи, эта пластика, и эти касания, с ума сойти, как чувственно и в то же время невинно… Как ты добился этого, скажи? Или заслуга не твоя, а актеров, признайся, старый лис, так ведь? В конце спектакля особенно, когда идет эта игра с зонтом и эта твоя девочка… Ох, какая же девочка, пан Соколовский! Где ты взял такую актрису? Я был у тебя на Юго-Западе три года назад, и ее не было в твоей труппе, я не мог не заметить. Ее зовут Лидия, да?
   – Да, да, – скороговоркой проговорил Алексей и вновь оглянулся, но так и не увидел ее. Слова Вуйчицкого не были для него в тягость, они оказались даже приятны его самолюбию режиссера и любовника, но Алексей вдруг как будто испугался чего-то, суеверное чувство захватило его, и он предпочел бы, чтобы поляк не хвалил его спектакль и его актрису с такой откровенной, неприкрытой мужской улыбкой все понимающего жуира и бонвивана. А тот вдруг резко сменил тему и со странной серьезностью, совсем иным тоном спросил:
   – А как твои домашние? Как Москва, дочка?..
   Он слегка запнулся и по возникшей вдруг паузе Соколовский понял, что Анджей хочет и не решается назвать другое имя. Ему сделалось смешно: почти по полтиннику мужикам, переменили за жизнь десятки постелей, а всё заикаются перед женскими именами! И, посмеиваясь над замешательством поляка, он помог ему, ощущая и здесь себя победителем:
   – Ты хочешь спросить о Ксении? У нее все в порядке; все так же носится с Таткой по своим пещерам и сводит с ума молоденьких аспирантов. По-прежнему хороша и по-прежнему пользуется успехом, выпустила пару книжек, отыскала какие-то редкие минералы там, где их раньше никто не видел, и вообще – цветет!
   Он нарочно решил поддразнить приятеля, уверенный, что интерес того к русской пани всегда был не более чем обыкновенным экспромтом, случайной вспышкой чувственности, всплеском симпатии скучающего иностранца к обаятельной и умной женщине. Однако тут же и пожалел о своих словах. Вуйчицкий слушал его со столь жадным интересом, с такой тоской в глазах, что Алексей с удивлением понял: он, пожалуй, заблуждается по поводу глубины и силы интереса этого красивого и талантливого поляка к собственной жене. А сама Ксения… интересно, по поводу ее насмешливого отношения к чувствам Анджея он тоже тогда заблуждался?
   Соколовский слишком давно и прочно был женат, чтобы всерьез почувствовать сейчас хоть сколько-нибудь значимый укол ревности. К тому же он прошел через все мытарства этого чувства уже давно, еще тогда, в молодости, когда понял, что Ксения – слишком самостоятельная и яркая личность, чтобы ограничиться одной только ролью его жены. Ее экспедиции, вечно крутящиеся вокруг нее мускулистые и мужественные бородачи с гитарами, обожающие взгляды коллег по университету, пара-тройка безнадежных – так, по крайней мере, со смехом уверяла она сама – влюбленностей в нее, о которых он знал… Да, все это было, было. И Алексей сходил с ума, дожидаясь ее домой и пытаясь уловить в ее рассказах не только отблески походных костров, но и отблески нового чувства, приглядываясь к ее глазам, отчаянно стараясь нащупать фальшивые нотки в ее голосе. Все было напрасно. Он не знал и никогда уже не узнает, конечно, был ли у него хоть когда-нибудь повод серьезно ревновать жену. А теперь проблема давно уже потеряла остроту. Это в молодости ему всегда хотелось выяснить правду, а сейчас Алексей в любом случае предпочел бы ничего не знать и уж, конечно, ни за что бы не стал выпытывать и расспрашивать, рискуя нарваться на неприятное известие. И уж во всяком случае, рассеянно подумал он, не Анджею Вуйчицкому, бывающему в Москве раз в несколько лет, напугать его своим мифическим соперничеством или стать угрозой его, Алексея, семейному благополучию.
   Они расстались с поляком дружелюбно и даже немного нехотя, почувствовав вдруг неожиданную близость друг к другу и сговорившись непременно побродить как-нибудь в один из фестивальных вечеров – их оставалось еще три – по городу, поговорить о том о сем. Выяснилось, что труппа Вуйчицкого тоже поселилась в Лидо, в одном из ближайших к Соколовскому отелей, поэтому никаких препятствий к дружеской вечеринке, на которой настаивал Анджей, быть не могло. Вполне возможно, что этому проекту суждено было стать прожектом, как это часто случается на фестивалях и выставках, однако сейчас они оба были искренне убеждены в его выполнимости и в том, что им еще непременно, непременно надо встретиться…
   – Я искал тебя, – сказал он Лиде, когда наконец углядел ее в фестивальной толпе среди галдящих, улыбающихся и обнимающих ее итальянцев. – Мне уже хватило на сегодня. Что скажешь, если мы попросту сбежим отсюда?
   Девушка посмотрела на него смеющимися глазами.
   – А что скажет труппа? – строгим тоном школьной учительницы спросила она.
   – А мы не будем докладывать труппе. Пусть ищут нас в отеле.
   – Думаешь, найдут? – Она смеялась уже открыто, и Алексею было тепло и радостно от ее смеха; он любил сегодня весь мир, и мир, казалось ему, любит Алексея Соколовского и ни за что не причинит ему вреда.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 [8] 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация