А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Капкан супружеской свободы" (страница 25)

   Что-то неумолимо и странно тянуло его вперед, что-то заставляло пошевелиться и очнуться, и он наконец понял, что это было: чужая воля, чужие ищущие глаза и рука… да, рука, чуть приподнявшаяся было с колен и тут же вновь бессильно упавшая на плед.
   – Алеша, – услышал он слабый голос и все-таки поднял взгляд.
   Старая женщина в кресле улыбалась ему всем своим существом. Сердце его сжалось, он не мог понять, что именно чувствует сейчас, да и должен ли он вообще что-нибудь чувствовать?.. Может быть, все это было лишним, ненужным в его жизни, может, он выдумал эту женщину и эту поездку, лишь бы уцепиться за соломинку, которая на самом деле даже не способна выдержать его веса, не то что вытащить его из трясины? Но бабушка все смотрела на него, и Алексей не в силах был объяснить самому себе, почему это лицо показалось ему таким знакомым. Возможно, его он тоже видел в своих снах, – во всяком случае, и прищуренные глаза, и старческие, но все еще красиво изогнутые губы, и каждая морщинка на лбу выглядели так, точно он встретился со старой знакомой, с которой давно не виделся, но портреты которой все еще украшают семейные альбомы. Он подошел к женщине и опустился на пол рядом с ней, взяв ее за руку; он не знал, что сказать, и минута почти начинала тяготить его своей непредсказуемой сентиментальностью, как вдруг Наталья Кирилловна едва заметно пошевелила пальцами в его ладони и ворчливо произнесла:
   – А у тебя холодные руки, дружок. Ты что, мыл их под ледяной водой?
   У Соколовского мгновенно стало легче на душе. Сообразив, что первая, самая тяжелая минута позади и что длинных излияний не будет, поняв, что ему больше не угрожают ни слезы, ни откровения, ни мокрые поцелуи, он вдруг почувствовал себя мальчишкой, которого ругает старая бабка, и смиренно произнес:
   – Признаться, я их вовсе не мыл. Мне, знаете, как-то не предложили…
   – Позор! – с деланым возмущением прошептала старуха и уже громче произнесла: – Что, и чаю не предложили тоже?
   Алексей уловил в ее голосе смеющиеся нотки, но, решив подыграть ей, с таким же возмущением развел руками.
   – Эстель! – совсем громко и властно крикнула бабушка. – Почему моего внука не накормили в этом доме? Неужели за всем должна присматривать я сама?!
   Дверь мгновенно распахнулась, и Соколовский успел заметить выражение настоящего испуга, мелькнувшее на лицах Эстель и Натали, которые, похоже, не дыша стояли за порогом комнаты все это время, держа наготове сердечные капли. Однако одного взгляда на грозно нахмуренные брови Натальи Кирилловны и на слегка злорадную улыбку гостя им оказалось достаточно, чтобы с облегчением рассмеяться – сначала несмело, потом все громче и громче.
   Алексей и сам бы не смог ответить, как получилось, что вскоре весело и обезоруживающе смеялись уже все четверо. Звонко хохотала, утирая глаза от выступивших слез, его юная рыжеволосая сестричка – в самом деле, он только сейчас сообразил, что Натали ведь была ему двоюродной сестрой; доверчиво, хотя и несколько грустно, улыбалась ему Эстель Лоран (интересно, сколько же ей лет, впервые задумался Соколовский); с безмятежной и мудрой усмешкой наблюдала за ними бабушка… На какой-то неправдоподобно-короткий, безумный миг ему вдруг захотелось, чтобы это и была его семья – старая женщина, прикованная к креслу, красавица средних лет с зеленоватыми глазами и веселый рыжий бесенок, носящий имя его умершей дочери. И, мысленно невесело посмеявшись над своей нелепой, несбыточной идеей, Алексей вдруг ощутил, как уходит, растворяется в парижском дожде за окнами боль, с которой он уже сжился за последние месяцы, и как приходит на смену ей то, с чем жить неизмеримо легче – сожаление о прошлом, светлая грусть о потере, вечная любовь к тем, кого потерял, и вечная память о них.
   А потом потянулся самый длинный и странный день в его жизни, наполненный моментами узнавания, острого прикосновения к прошлому, сожаления о несбыточном будущем и проблесками невнятного, непонятного ощущения счастья в настоящем. Они обедали в огромной светлой столовой, и Наталья Кирилловна, наблюдая, как разливает Алексей по бокалам золотистое «шабли», вдруг замечала, как нечто само собой разумеющееся: «Твой прадед очень ценил этот сорт. Жаль, что он уже не успел попробовать вино этого урожая, ему бы понравилось». И человек, которого он никогда не видел, но которого помнил по захлебывающимся, острым строчкам бабушкиного дневника, вдруг вставал перед ним во весь рост и обрастал живой плотью – ведь если ты знаешь, какое вино ценил твой далекий предок, ты уже немало можешь сказать о нем…
   Потом он вывозил кресло с бабушкой на недолгую прогулку в сад, мокрый от недавно закончившегося дождя, и она, ведя разговор ни о чем, так же вдруг, неожиданно, походя говорила: «Посмотри, какой необычный стальной цвет у сегодняшнего неба. Точно такие глаза в детстве были у Аси. Скажи, а у твоей матери сохранился этот оттенок?» И он, совершенно запутавшись в прошлом, настоящем и будущем, едва сообразив, что его мать и есть Ася, растерянно отвечал, изумляясь точности ее любящей памяти: «Вы правы, у мамы действительно были жемчужно-серые, редкого, странного оттенка глаза… Они очень нравились моему отцу. И моему деду тоже».
   Легкая усмешка трогала губы бабушки, и она замечала с интонацией неуловимого женского превосходства: «Да, у Николая Родионова всегда был хороший вкус». А Соколовский смотрел на нее и понимал, что, наверное, в этот миг женщина, пережившая двух мужей и двух своих детей, видит внутренним взором то, о чем даже не догадывается ее внук, и за ее словами могут скрываться бездны, недоступные для другой человеческой души и составляющие тот микрокосм, который и зовется чужой судьбой.
   Все чудо было в том, что мало-помалу эта судьба вовсе перестала казаться ему чужой; за один лишь день, не проявляя никакой видимой заботы об этом, Наталья Соколовская добилась того, что ее внук ощутил не только близость к ней и дому, в котором она жила, но и странное чувство родства со всеми обитателями этого дома. Черный кот Маркиз, весь вечер пролежавший в гостиной рядом с камином, показался ему знакомым с детства; разговоры Эстель с дочерью о поклонниках Натали зримо напомнили ему такие же смешливые разговоры, которые совсем недавно еще вели Ксюша с Таткой; строгие гравюры на стенах оказались для него роднее тех самых знакомых афиш, с которых были скопированы; а бабушкины замечания то об одном, то о другом событии или лице ее жизни – о многом он знал из дневника, о многом догадывался, а о чем-то даже и не подозревал, – так вот, эти замечания представлялись ему не специальным развлечением для заезжего гостя, а глубоко запрятанными сокровищами, ждавшими только его, предназначенными для него и имевшими смысл лишь для него, Алексея Соколовского.
   Он и сам не мог бы объяснить, отчего отверг приглашение остаться здесь на ночь, отчего вдруг заторопился к независимости и одиночеству, совсем ненужным ему, – но, во всяком случае, вечером он уходил из этого дома спокойным и прирученным, точно пес. Дождь снова укрыл Париж прозрачной пеленой мерцающих капель, и за этой пеленой затерялись, растаяли последние слова провожавшей его в своем неизменном кресле Натальи Кирилловны: «Мы завтракаем в десять, дорогой мой. Но уже в восемь тебя будут ждать кофе и свежие булочки. Я ведь еще не знаю – вдруг ты у нас ранняя птичка?..»
   Дождь все еще шел, когда Алексей вернулся в отель. Его комната вдруг показалась ему немыслимо пустой и темной; он долго стоял у окна, и призраки прошлого заглядывали ему в глаза, обещая несбыточные вещи и пытаясь утешить его в том, в чем утешить нельзя.

   Глава 11

   Он сидел в маленьком уличном кафе неподалеку от музея д'Орсэ и ждал Эстель; она опаздывала, и у него было время, чтобы побыть наедине с собой и разобраться в том, что же все-таки с ним происходит. За неделю, проведенную им в Париже, – и за все последние дни, почти полностью прожитые им в доме Натальи Кирилловны Соколовской, – никто ни разу не усадил его перед собой и не прочел лекцию о том, как жила до сих пор эта семья без него. Алексей все еще не знал, какая именно болезнь приковала его бабушку к креслу; он по-прежнему не догадывался о многих причинах ее поступков, не понимал ее характера, не улавливал мотивов той или иной фразы. Он так и не успел еще вручить ей привезенную в подарок картину, не выяснил ее мнения о своих спектаклях, не рассказал – и это было самое главное и самое странное – о том, что жены и дочери больше нет с ним… Но, не говоря о своих чувствах и мыслях, они, кажется, дали понять друг другу самое главное – взаимную общность, взаимный интерес, взаимное сходство. Все дело было в том, что бабушка приняла его в свое сердце и в свою жизнь так, точно ничего другого и быть не могло; словно знакомы они были тысячу лет и он не нуждался ни в ее рассказах, ни в ее пояснениях, ни в том, чтобы узнать ее получше. Она обращалась с Алексеем как с внуком, которого растила, знала и любила с самого момента рождения, и это сбивало его с толку, хотя и давало возможность избежать излишне прочувствованных разговоров. И вот теперь он ждал Эстель, чтобы впервые поговорить с ней наедине – та первая, нервная встреча была, разумеется, не в счет – и задать ей вопросы, в ответах на которые он нуждался.
   Моросящий дождь уже кончился, и выглянуло ласковое, греющее и душу, и тело осеннее солнце, и Соколовскому хорошо было сидеть здесь, лениво наблюдая за стариком, примостившимся за соседним столиком, и спящей собакой у его ног, и непрерывным потоком людей, струящимся мимо, и причудливой игрой света и тени на тротуаре, над которым колыхались цветные зонтики кафе и узорные листья деревьев. Иногда, в такие вот спокойные, не обремененные болью минуты, он думал, что вся непрерывная цепь событий, приведших его сюда и кажущихся ему такими логичными и неизменными, на самом деле – лишь прихоть случая, насмешка жизни и что тень, от которой он бежал, – тень, навсегда омрачившая его жизнь, – на самом деле не более чем естественное состояние человека, спасаться от которого так же бессмысленно, как пытаться уйти от судьбы. «Одиночество – это приговор, которого не отменяют», – пробормотал он, не отдавая себе отчета, что говорит вслух.
   И тут на него упала другая тень – тень живая, звучащая, человеческая.
   – Вы всегда так легко выдаете свои потаенные мысли посторонним? – спросила, улыбаясь, Эстель, и он понял, что она слышала его слова.
   Она стояла перед ним, высокая и почти величественная, в длинном черном пальто, полы которого чуть расходились книзу, тоже отбрасывая причудливые тени, пляшущие на сентябрьском солнце. Глядя на него, сидящего, сверху вниз, женщина, казалось, ожидала чего-то, и весь ее облик – строгий, элегантный и какой-то «дорогостоящий» (именно так определил его про себя Соколовский) – вдруг представился ему чужим и совсем незнакомым.
   Он поднялся, бережно взял в ладони протянутую ею руку и вместо приветствия промолвил:
   – Прошу вас, садитесь. Я очень рад вам, Эстель.
   На самом ли деле так, мелькнула у него в голове шальная мысль? Рад ей – такой непонятной, такой чужой? Но Алексей не дал этой мысли завладеть своим сознанием и поинтересовался почти машинально:
   – Что вам заказать?
   – Только минеральную воду, пожалуйста. Я хотела сегодня показать вам д'Орсэ, но потом мне нужно будет вернуться на работу.
   – Я не знал, что у нас в программе поход в музей, – неподдельно удивился Алексей, немножко досадуя на Эстель за то, что она распорядилась его временем без его ведома и в то же время радуясь, что тема разговора образовалась сама собой.
   – И еще вы не знали, что я работаю, не так ли? – слегка поддела его Эстель. Он кивнул, и она продолжила: – А между тем в нашей семье, представьте себе, не принято бездельничать. У меня свой собственный бизнес – туристическое агентство. Я принимаю туристов со всего мира, в том числе русских, и показываю им Париж – лучшее, что есть в моей жизни, если не считать, конечно, Натали.
   – Вы так любите свой город?
   Она усмехнулась:
   – Слава богу, что вы не спросили, люблю ли я свою дочь. Разумеется, да, Алеша…
   Это уменьшительное имя вновь резануло Соколовского по сердцу – точно с такой интонацией его, бывало, произносила Ксения, – и с непонятной тоской он вдруг подумал: да что я делаю здесь? Разве здесь мое место?
   Тем временем юркий, моложавый официант принес красное вино для него и минеральную воду для Эстель, и они умолкли, ожидая, пока займут свое место на столе высокие стеклянные бокалы и пенящаяся жидкость – шипуче-прозрачная в одном из них, густо-красная, точно кровь, в другом – заполнит их до краев. Алексей увидел, как красиво и легко – словно в замедленном кадре – поднялась рука женщины, каким отточенным, плавным движением пальцы обхватили хрупкую ножку бокала, и лишний раз поразился тому, насколько естественной при всей ее эффектности была внешность Эстель; она так гармонично вписывалась в любую обстановку, любое обрамление, что ей не нужна была красота в привычном понимании этого слова – ей вполне достаточно было одного жеста, и жест навсегда врезался в мужскую память, точно отпечаток раковины в камень эпохи палеолита. Ему нравилось любоваться ею, но ее холодноватые манеры и всегда чуть грустная, «закрывающаяся» от собеседника улыбка обескураживали его и не давали распахнуться навстречу.
   – Расскажите мне о бабушке, – неожиданно для себя попросил он. – Давно ли она прикована к креслу?
   – Давно. – Эстель спокойно отпила глоток воды и вновь поставила бокал на столик. – Пять лет назад, когда умер мой муж, ее разбил инсульт; с тех пор Наталья Кирилловна не может двигаться. Первое время она еще работала – диктовала мне новые главы своей последней книги, письма к знакомым издателям, даже обрывки стихов… Но это не могло продолжаться долго.
   – Конечно, ведь у вас было много и других забот, – понимающе кивнул Алексей. – Но, может быть, если нанять секретаря…
   Изумленные холодные глаза обдали его призрачным зеленоватым светом.
   – Дело вовсе не в моих заботах. Я бросила бы любые дела, если бы моя помощь нужна была Наталье Кирилловне. Просто чрезмерно интенсивная интеллектуальная деятельность теперь оказалась слишком утомительной для нее.
   Эстель снова глянула на собеседника взором, в котором плескались острые льдинки, и уничижительным тоном добавила:
   – Что же касается секретаря, то об этом не могло быть и речи. Ваша бабушка совсем не стеснена в материальном смысле, расходы на секретаря для нее – пустяк, но дом для нее – слишком постоянная величина, чтобы она согласилась терпеть в нем кого-то временного.
   – Я не хотел вас обидеть, – неловко извинился Алексей. И тут же сам бросился в атаку: – Однако вы сами отчасти виноваты в том, что я задаю вам бестактные вопросы. Ведь я почти ничего не знаю о вас. Ни о вас, ни о Натали, ни о собственной бабушке. Вы великодушно приняли меня в свой дом как родного, но именно поэтому, наверное, так и не удосужились объяснить принятых в вашей семье порядков. Например…
   Но тут он осекся, потому что вопросы, отчаянным вихрем вдруг закрутившиеся у него в голове, совсем не походили на вежливые расспросы «о семье и о бабушке», которых, наверное, теперь ждала от него женщина, сидящая напротив. Например, сколько вам лет, Эстель, мысленно закончил он свое предложение, глядя ей прямо в глаза. И почему за пять лет, минувших со смерти вашего мужа, вы так больше и не вышли замуж? И есть ли у вас сейчас друг? И в самом ли деле вы так привязаны к вашей свекрови, как пытаетесь показать, или же у вашего поведения есть и другие мотивы, темные и двусмысленные, какими почти всегда бывают скрытые мотивы человеческого поведения?.. Алексей знал, что не выговорит вслух ни одного из этих вопросов, однако каждый из них неожиданно показался ему жизненно важным.
   А Эстель тем временем задумчиво смотрела на него, крутя одной рукой давно опустевший бокал, а другой безуспешно пытаясь справиться с непокорными, длинными медовыми прядями волос, которые сентябрьский ветер то и дело задувал, набрасывал ей на лицо, словно опуская непроницаемую завесу перед нескромными, любопытными взглядами Алексея Соколовского.
   – Но я ведь тоже ничего не знаю о вашей семье, – тихо возразила она, и в ее устах слово «семья» вдруг непостижимым образом приобрело тот самый интимный смысл, который не решался придать ему Алексей. – Вы ничего не рассказали нам ни о последних, после Италии, событиях своей жизни, ни об учебе вашей Наташи, ни о своих отношениях с Ксенией…
   Два этих имени, как всегда, захлестнули его сознание шквалом эмоций; он задохнулся в воздушной петле, перехватившей горло, и, не успев сообразить, что именно произносят его застывшие, как после заморозки, губы, неосознанно выдал обнаженную, горькую, ничем не прикрытую правду:
   – Я совсем один, Эстель. Их больше нет. Они погибли в мае, во время научной экспедиции…
   Дальше все произошло в мгновение ока. Ее рука рванулась через столик навстречу его руке в извечном женском порыве помочь и утешить, широкий рукав пальто смел с хрупкой ножки стеклянный бокал, и тонкое запястье женщины упало на острые осколки. Кровь из небольшого, но глубокого пореза брызнула фонтаном, смешалась с пролитым красным вином, и Соколовский, застывший было от неожиданности, вдруг совсем обезумел от вида этой крови. Потемневшие зеленые глаза смотрели на него с выражением боли и странной неги, мягкие губы улыбались ему беззащитной улыбкой, а он не видел, не замечал ничего, потому что как сумасшедший целовал и целовал это запястье, то прижимая его к лицу, то баюкая на груди ее раненую руку, точно то был его ребенок, пострадавший от его собственной вины и только от него ждущий надежды на спасение.
* * *
   – Посмотри, – тихо позвала Эстель. – Ты где-нибудь видел еще такие оттенки малахита и бирюзы?
   Да, хотелось ответить ему, – в Ксюшиной коллекции… Но он промолчал и только еще раз поднес к губам ее руку.
   Они ходили по д'Орсэ уже больше часа, и у Соколовского давно кружилась голова от размытых полотен импрессионистов, от сумрачного воздуха старинных залов музея, от слоистого запаха старых картин и старого дерева мебели. В его глазах смешались лиловые сумерки, спускающиеся на Нотр-Дам, и зеленая дымка парижских предместий, коричневатая вода Сены, и бледная голубизна осеннего неба над бульварами… Он и сам уже не знал, что он видит в реальности, оглядываясь на часы и минуты, проведенные в этом музее, а что его взгляд лишь выхватил с полотна, столь же живого и дышащего, сколь живой была женщина рядом с ним. Женщина, чью руку он до сих пор боялся выпустить из своих рук.
   Запястье Эстель давно было перевязано тонким батистовым платком, и никто из них теперь бы не мог сказать, кому именно следовало извиниться за то, что произошло в кафе – был ли причиной несчастья ее ненужный вопрос или же его неверный ответ, пожалуй, ничто не имело значения. По какому-то молчаливому уговору ни слова больше не было сказано между ними ни о бабушке Наталье Кирилловне, ни о семье Соколовского; они лишь ходили рядом и разговаривали об импрессионистах, и чувство нежданной, непрошеной близости, пронзившее Алексея еще тогда, за столиком, вместо того чтобы угаснуть навсегда, напротив, приобретало какие-то гипертрофированные размеры и начинало мучить его своей безнадежностью.
   «Как ты думаешь…» – спрашивала вдруг Эстель и легко бросала вопрос, который прежде не раз возникал у него в сознании; и то, что она тоже задумывалась об этом, казалось ему и огромным счастьем, и странным совпадением. «Ты знаешь…» – через несколько минут говорила она, и вновь звучали слова, точно подслушанные в его ночных снах. «Ты хочешь?..» – и он понимал, что даже самое его мимолетное желание отныне будет угадано, и это бесило его и одновременно заставляло благоговеть, потому что он не хотел – не хотел! – вновь попадаться в эти ловушки любви и нежности, и еще потому, что слишком велика теперь была опасность оказаться в них. С ним происходило сейчас то же, что бывало с миллионами мужчин до него и, конечно же, будет случаться и после – им овладела иллюзия родственности душ, совпадения мыслей, равенства чувств, и оттого, что он не был уверен, иллюзия ли это или все же реальная плоть вновь возникающих отношений, он сходил с ума. Сходил с ума, и желал продолжения, и боялся его, и надеялся на все большее – и не смел надеяться ни на что на свете…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 [25] 26 27 28 29 30

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация