А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Капкан супружеской свободы" (страница 15)

   – Не надо, – тихо сказал он. – Ничего пока не надо. Еще успеешь.
   И вышел. Я, плохо понимая, что происходит, потянулась за скомканным листом, сиротливо притулившимся под роскошным кованым столиком у окна вагона. Расправила депешу, прочитала… И поняла лишь одно: стрелять, стрелять, стрелять. Красным террором революция должна ответить на бесчинства белых. Дезертиров и колеблющихся – в расход за то, что помогают Деникину. Богатых помещиков – за то, что слишком хорошо жили в былые времена и пили кровь народную. Священнослужителей – за то, что обманывают людей, проповедуя Бога, которого нет. Всех – в расход. За все. За все…
   Николай любит меня, я знаю. Все еще любит. По-своему, как может. И потому старается пока еще уберечь. Не хочет, чтоб я видела это. Но разве это теперь возможно остановить? Разве не будет теперь так всегда? И разве не ради этого мы делали свою революцию? Новая правда, новые люди, новая Россия. И нет места ни жалости, ни милосердию.
   О, Господи милостивый, прости меня. И Николая тоже.
   Всех нас, Господи, – прости, прости, прости…»

   – Простите… Простите, Алексей Михайлович, можно убрать сейчас вашу палату?
   Он поднял голову, изумляясь тому, что слово, стучавшее в его голове, прозвучало наяву, – и тут же сощурился от яркого света. Сноп лучей ударил в глаза, ожег мозг, и Соколовский понял, что нянечка включила в комнате электричество. Ничего не говоря, он кивнул ей, и она приняла этот жест за разрешение, хотя на самом деле это было простое приветствие.
   – Вы даже не выходили сегодня на улицу, – с легким неодобрением, хотя и предельно вежливо заметила женщина, ловко орудуя тряпкой по полу. – На процедурах не были, про ужин забыли… Сидите в темноте, как сыч какой, право слово!
   Он бессмысленно кивнул ей во второй раз, поднял упавший с колен дневник и снова открыл его на первой попавшейся странице.

   «10 июля 1915 года.
   Это был потрясающий день. День, когда мне решительно все удавалось, все складывалось так, как я и мечтала… Впрочем, расскажу все по порядку.
   Отец привез из города хорошие новости; мама чувствовала себя лучше и утром даже спустилась к завтраку, сама разливала чай. Так приятно было снова видеть ее здоровой, на ногах и слушать милый привычно-заботливый голос!
   Но это не все. Главное в том, что с самого рассвета, с раннего моего пробуждения меня преследовало какое-то доброе, нежное предчувствие, уверенное ожидание радости и счастья. Я даже не сразу сообразила, откуда оно, это чувство. А потом, вспомнив, чуть не закричала вслух, и старая нянька Панкратьевна даже замахала на меня рукой, испугавшись моих прыжков и неожиданных балетных па перед зеркалом. Даже перекрестила меня мелко-мелко, прошептав что-то вроде: «К барышне-то нашей родимчик привязался!..» Глупая! Просто вечером к нам приедет Николай. Вот и вся радость и вся разгадка…
   Сколько же мы с ним не виделись? Ровно пять месяцев и четыре дня. С самых моих именин, с того мгновения, когда, провожая разъезжавшихся гостей и выйдя за ними в прихожую (он замешкался, задержался у выхода, и мне даже показалось – нарочно, будто хотел хоть мгновение побыть со мной наедине), я подошла к нему близко, как никогда, а он вдруг схватил меня, крепко сжал в объятиях и прижался к губам… От неожиданности я даже потеряла дар речи, а когда опомнилась, его уже и след простыл, только хлопнула дверь и послышались звуки поспешно удаляющихся шагов.
   Мне отчего-то и странно, и сладко вспоминать его неловкое бегство. И хочется быть одной, чтоб никто не мешал и не крестил меня ни с того ни с сего, если вдруг я закружусь, запою или просто подпрыгну от радости. А танцевать и прыгать, честно говоря, так и тянет… Ну, так я и ушла после завтрака в сад, с книжкой – новым романом Кнута Гамсуна, который отец привез мне сегодня. Сидела в беседке, пыталась читать, а в мыслях все были глаза Николая, лицо Николая, точеный поворот его головы и горячие, страстные его речи. Нет, он не пустышка, как многие юнцы в его возрасте! И, кажется, я действительно ему нравлюсь…
   Потом я ушла из беседки прочь, к реке, на опушку леса. Устроилась у свежескошенной копны, закинула руки за голову и – так было хорошо мне мечтать, так не хотелось думать, страдать, стареть!.. Мне казалось, что это июльское небо, эта молодость и эти чувства в душе будут вечными. Полдень оказался жарким; пчелы кружили над медвяным, свежим покосом, бархатный черно-золотой шмель уселся совсем рядом со мной, и травинка прогнулась под его великолепной тяжестью. Глаза мои закрывались сами собой, я, кажется, уже почти засыпала и так замечталась, что вздрогнула, услышав насмешливое:
   – Вот ты где! Родители тебя обыскались. Давно пора обедать, а тебя нет как нет. Погодите, говорю, сейчас приведу вам вашу спящую красавицу…
   Брат стоял передо мной – такой родной, весь знакомый до последней мельчайшей черточки, с озорными глазами и чертовски обаятельной улыбкой. Немудрено, что перед ним не может устоять ни одна знакомая барышня! Я знаю, что и моей любимой подружке, Анечке Лопухиной, брат нравится всерьез, нешуточно. Но, похоже, его самого это волнует совсем мало: он лишь отшучивается на все наши намеки и не торопится открывать свое сердце, которое, судя по всему, уже занято.
   – Я так и думал, что ты здесь, на своей опушке. Наверное, думаю, сбежала от всех родственных излияний и совместных деревенских радостей.
   – Откуда такое пренебрежение к излияниям и радостям? – Мне было весело шутить с ним, поддевать его своей болтовней и улыбаться ему навстречу. – Только не вздумай сказать, что ты уже успел пресытиться нашим обществом и торопишься теперь назад, к своим пробиркам и опытам.
   – К пробиркам не тороплюсь, – согласился брат. – Но вообще по городу уже скучаю. Ты же знаешь, это не для меня: долгие дни, похожие один на другой, неспешные беседы за самоваром…
   – И бесконечные мамины расспросы, когда же ты наконец женишься. А и правда, Митя, когда?
   – О нет, хоть ты не начинай ту же песню! – шутливо взмолился брат и, помогая мне подняться, бережно отряхнул мое платье и подобрал с земли книгу. Взглянув на обложку, иронично присвистнул и хотел, видно, отпустить какую-то шпильку, но сдержался, пробормотав только: «Разумеется, что еще могут читать в наше время просвещенные барышни…»
   Мы стояли с ним рядом; солнце било в глаза и плясало в них расплавленными огненными чертиками. Любимые наши подмосковные Сокольники, старый дом у реки, сад, заросший малиной и яблонями, зеленые луга и пашни!.. Есть ли хоть что-нибудь лучше вас на свете? Если и скажут мне, что есть, – не поверю. И сколько бы ни прожила я на свете, думаю, что вспомню этот день, даже если умирать буду совсем старенькой, обеспамятевшей и почти потерявшей рассудок… Я и сама не знаю, откуда взялось вдруг в душе в этот солнечный день предощущение близких перемен, ожидание новых свершений – только оно появилось во мне, и я совсем не испугалась его, потому что, где бы я ни была, рядом со мной, конечно же, будет Николай. И вот – странное дело! – я подняла вверх руки, закалывая рассыпавшиеся волосы, потом развела объятия широко-широко, точно хотела захватить в них все наши Сокольники, и пробормотала неожиданно для себя самой:
   – Россия, которую мы потеряем…
   Брат изумился и даже выронил из рук мою книгу, разводя руками в комическом недоумении:
   – Ты что это, матушка? Откуда такие апокалиптические пророчества? Конечно, все непросто, война идет, революционные настроения тлеют… но, слава богу, пятнадцатый год – не пятый. Впрочем, пятого ты, наверное, не помнишь по малолетству, тебе и сравнивать не с чем…
   Я смутилась, будто уличенная в чем-то постыдном.
   – Это я так, случайно пришло в голову…
   А сама не могла понять, откуда в моей душе вдруг появилось непонятное, но уверенное чувство скоротечности происходящего, неизбежности новой жизни и еще того, что наши судьбы с Митей непременно, наверняка разойдутся, и разойдутся уже очень и очень скоро.
   – Митя! Наташа! – кричали нам уже с веранды. – Обедать, обедать!
   И мы побежали с братом наперегонки, напрямик – через опушку и сад, мимо беседки и мимо покоса, мимо солнца, реки и облаков – и, запыхавшись, ворвались в дом и рухнули в кресла, хохоча и перебивая друг друга своими рассказами.
   День катился потом гладким, пушистым шариком и как-то незаметно, неспешно перерос в тихий вечер. Все были добры и ласковы друг к другу, даже мы с братом оставили свои вечные подтрунивания, и мне казалось, что так, как сегодня, мы никогда еще друг друга не любили. Лиловые сумерки, окутавшие нас, еще больше смягчили лица; отец зажег в гостиной свечи, и мама села за рояль, широко распахнув все двери, чтобы нам, на веранде, слышна была музыка. Митя, как всегда, уткнулся в книгу рядом с ней, а мы с отцом встали на веранде у перил (света решили не зажигать) и, обнявшись, молча все пытались надышаться запахами цветущей липы, скошенной травы и июльских роз.
   А потом вдруг, наконец, я увидела его. Он шел со стороны станции, помахивая в воздухе упругой березовой веткой, и напевал что-то вполголоса – я не сумела разобрать, что именно, потому что, подойдя и поклонившись, он враз замолчал и только смотрел, смотрел, смотрел на меня… Я думала, Николай уже не приедет сегодня – ведь было достаточно поздно, и до города ему не так просто будет теперь добраться. Но он появился и заговорил, и тишина и покой вдруг мгновенно переросли в свою противоположность – громкие восклицания, буйство эмоций, размашистые движения и нервные, но зато живые – не то, что эти наши благообразные семейные вечера! – споры.
   Позднего гостя, разумеется, принялись поить чаем, и вот тогда-то, на лунной уже веранде, и состоялся тот глупый, короткий разговор, который до сих пор не дает мне покоя.
   А было так. Мама потчевала Николая вареньем (только что сваренным, свежим, клубничным) и, положив себе тоже ложечку, попробовав его, недовольно сказала:
   – Опять Глаша переложила сахару. Сколько можно ей говорить, право слово! Учу ее, учу – и все без толку!
   – Просто у нашей кухарки свой взгляд на вещи, – философски, с чуть заметной иронией, отозвался отец, раскуривая свою трубку. – Не стоит переживать из-за этого, душенька.
   И тут Николай, только что увлеченно обсуждавший что-то с Митей, как-то недобро оглянулся на маму и, сверкнув усмешкой, заметил:
   – А вы попробовали бы сварить варенье сами, Елена Станиславовна. Глядишь, и учить бы никого не пришлось. Что ж, без кухарки и шагу ступить не можете?
   Даже в темноте я заметила, как мучительно заалели от непонимания и смущения мамины щеки – она, конечно, не ожидала от гостя такого неожиданного выпада и не могла сообразить сразу, что бы ему ответить. Митя, само собой, сразу вспыхнул, как спичка, – как я не люблю эту его манеру бросаться на людей чуть не с кулаками! – стал требовать от Николая извинений, мама принялась как-то неловко утихомиривать брата, и я уж думала, что вечер совсем пропал. Но все спас отец – мой чудесный, мудрый, все понимающий отец! Он как-то примирительно, спокойно улыбнулся гостю и просто сказал:
   – А знаете, Николай, ведь Елена Станиславовна удивительное варенье варит! Жаль, вам еще не доводилось попробовать. Такое, понимаете, настоящее – королевское, крыжовенное, самое трудное и ароматное из всех! А Глаше мы доверяем только неквалифицированную работу – вот хоть это клубничное, например…
   Все засмеялись, и я громче всех. Казалось, инцидент исчерпан, накаленный воздух, не успев окончательно сгуститься над нами, рассеялся, и атмосфера вновь стала дружеской. Митя громко попросил положить и ему «неквалифицированного варенья», мама, рассеянно и ласково улыбнувшись, извинилась и вернулась в гостиную, к роялю, а отец вновь задумался над своей трубкой. Николай же потянул меня за рукав, и мы спустились по ступенькам в сад и остановились совсем недалеко от освещенного дома, там, где когда-то стояли мои детские качели и где теперь разросся дикий шиповник, который мама не позволяет вырубать вот уж много лет, как ни ворчит наш садовник.
   Одурманивающе пахли густо-красные, почти черные в темноте цветы, плыла над садом мазурка Шопена, где-то в лесу ухала сова, а Николай стоял совсем рядом со мной, почти прижавшись ко мне, и едва касался губами моей головы, которую я почему-то опустила низко-низко. Смешно, право!.. Но было отчего-то и страшно, и стыдно…
   – Черт, как глупо получилось, – досадливо пробормотал он. А потом прошептал еле слышно: – Я не хотел никого обидеть. – И я почувствовала, как шевелятся его губы и как разлетаются от его дыхания мои волосы.
   – Я знаю, – отозвалась я. Почему-то голос мой прозвучал покорно, и я разозлилась сама на себя. Вовсе необязательно ему знать, как он мне дорог и как я его… Нет-нет, не стану писать об этом.
   – У тебя чудесные родители. А брат – самовлюбленный болван.
   Волна обиды за Митю поднялась в моем сердце, но я тут же простила его, потому что он сам не ведает, что говорит. Конечно, конечно же, он рано или поздно узнает Митю получше и они подружатся – не смогут не подружиться! А Николай тем временем пробормотал: «Не будем теперь об этом», взял меня за подбородок и поднял мою голову, заглянув мне прямо в глаза. Мне показалось, я сейчас потеряю сознание: он смотрел на меня так, как впервые посмотрел еще тогда, зимой, и так же, как тогда, неожиданно обхватил мои плечи руками и поцеловал.
   Он целовал, и целовал, и целовал меня, и шептал мне слова, которых еще никто мне не говорил – и не посмел бы никто сказать! Все так же плыла музыка над нашими головами, и ухала сова, и на моем лице, запрокинутом кверху, дрожала расплавленная золотая луна, и колючий шиповник, к которому мне пришлось прислониться, откинувшись назад под его поцелуями, царапал сквозь платье мою спину и шею, а эта минута все не кончалась. Сколько буду жива, клянусь, я не забуду этот день, и этот вечер, и сумасшедшие от восторга глаза Николая, и его долгие поцелуи, – и больше всего (о, как странно!) острые, драгоценные, царапавшие мне кожу зеленые ветви шиповника, пахнувшие розами, любовью и вечной, радостной надеждой…

   11 июля. На следующий день.
   Вчера я упросила маму оставить гостя ночевать – как, в самом деле, он смог бы добраться домой из нашей богом забытой дачной глуши? А сегодня, увы, почти раскаялась в этом. То волшебство, о котором успела я ночью записать в своем дневнике, нынче утром вдруг рассеялось, пропало, и ни следа не осталось ни от моего вчерашнего настроения, ни от чудесных моих надежд. Нет, я и сейчас, после всего, что случилось сегодня, не сомневаюсь ни в правоте Николая, ни в своей любви к отцу… Но все же – за кем из них правда? И с кем из них – я?
   Неприятности начались еще утром, за завтраком. День был так хорош – свежий и чистый, и я так славно выглядела в своем любимом белом платье с большим бантом, завязанным сзади. Мне хотелось понравиться Николаю, хотелось пойти с ним гулять, может быть, покататься на лодке – на реке сейчас распустились кувшинки, их желтые цветы так красивы на фоне темной воды!.. И еще, конечно же, я не могла забыть тех вчерашних минут в саду – таких жарких, острых и невозможно счастливых. Хотела ли я, чтобы они снова повторились? Нет, этого я не смогу доверить даже своему дневнику.
   Впрочем, все мои ожидания все равно оказались напрасны. Николай выглядел отчего-то хмурым и поздоровался со мной так же, как и со всеми прочими, – вежливо, но холодно и отстраненно. Мама все время молчала; ей опять нездоровилось с утра, и, по-моему, несмотря на все свое гостеприимство, она была недовольна тем, что накануне я убедила ее пригласить не слишком приятного ей гостя переночевать. Митя почти ничего не ел, лениво ковыряясь в тарелке, и только бросал кусок за куском любимой своей гончей Стелле. А разговор, перескакивавший с одной невинной темы на другую, вдруг, как на грех, круто повернул отец, который вчера так отлично вышел из сложного положения, а сегодня, напротив, испортил все на свете своей неуместной разговорчивостью и страстью обсуждать вечную проблему «отцы и дети».
   – Вот вы, господа студенты, – преувеличенно бодро, делая вид, что не замечает общей отчужденности за столом, говорил он, с аппетитом прихлебывая чай из большой старинной чашки, – скажите мне: отчего не осталось нынче ничего святого для людей, отчего не интересуется молодежь ни своими корнями, ни вечной Россией, ни мнением старых людей? Откуда взялся этот нигилизм, это проклятие еще прошлого века, переметнувшееся в век сегодняшний? Родословная, семья, узы крови, честь фамилии – все это нынче пустой звук! И не понимает никто, не хочет понимать, что разрушение – дело нехитрое, что никому не нужны дешевые и быстрые перемены и что страну, государство создавать надо столетиями, а не сляпывать наспех – тяп-ляп, и готово!
   – Ну, это ты преувеличиваешь, отец. – Митя поднял голову, видно, задетый его словами за живое. – Тяга к новому не обязательно есть забвение старого. И кто тебе сказал, что все мы поголовно – Иваны, не помнящие родства? Не надо же путать страсть к обновлению с нигилистским революционным душком!
   Я заметила, как криво усмехнулся в этот миг Николай. Признаться, и меня тоже покоробило это пренебрежительное «революционный душок», и я испугалась, что сейчас вновь вспыхнет ссора. Однако Николай промолчал, и я вздохнула с облегчением. Как оказалось, напрасно. Все еще было впереди, потому что отец уже горячился, бросая раздраженные взгляды на всех сидящих за столом и не обращая внимания на обнаженную по локоть, прикрытую кружевным рукавом мамину руку, нежно похлопывающую его по плечу.
   – Нисколько я не преувеличиваю, – настаивал он. – Вот ты, Митя: ты с детства, как и Наташа, слышал мои рассказы о прошлом, о славной истории нашей, о дедах, о прадедах… И что же теперь – заявить, что все они и во всем ошибались и что государство наше не стоит доброго слова? Вы, вероятно, не знаете, молодой человек, – повернулся он к Николаю, – что Соколовские упоминаются в официальных грамотах со времен Иоанна Грозного. Предок наш был лучшим сокольничим царя, всегда сопровождал его на охоте, за что и был пожалован дворянством и получил свою новую фамилию… Верность царю и России, служение им не за страх, а за совесть – вот на чем Соколовские стояли и стоять будут. Мне есть чем гордиться, и детям моим тоже. И терять нам есть что, если вдруг все вокруг действительно переменится. А вот вы – что вы знаете о своих предках?
   – Достаточно, – коротко ответил гость. Потом помолчал, уловил ожидающие, направленные на него взгляды моих родителей, и точно нехотя продолжил: – Кое-что вы обо мне уже знаете, ведь не первый день знакомы: из разночинцев, из студентов, из тех, кто не приравнивает верность царю к верности Отечеству… Во всяком случае, если я и не могу похвастаться древностью рода, зато твердо уверен в том, что могу честно и открыто смотреть в глаза всем окружающим. Я точно знаю, что ни я, ни мои предки не повинны ни в одном из тех преступлений, на которые так падки были ваши хваленые древние дворяне, ведущие свой род со времен Иоанна Грозного. Возможностей грешить, знаете ли, у моих предков было меньше, нежели у ваших славных сородичей, – просто в силу нашей незнатности и небогатости.
   На минуту за столом воцарилось молчание. Чашка со звоном опустилась на блюдце, Стелла, заснувшая было у Митиных колен, вздрогнула и залаяла, а мамина ладонь испуганно замерла у отца на плече.
   Однако Соколовских не так-то легко вывести из себя. И, пытаясь сохранить остатки доброго отношения к гостю, отец сделал вид, что не заметил обиды, и продолжил, предостерегающе глянув на меня и на брата:
   – Не будем в таком случае говорить о родословных. Я вижу, эта тема для вас болезненней, нежели вам хотелось бы показать… Но скажите мне вот что: обижаясь вчера за нашу Глашу, которую Елена Станиславовна неосторожно пожурила в вашем присутствии, возмущаясь установившимся порядком в мире, где всегда были слуги и господа, – неужели не понимаете вы, на что замахиваетесь? Пытаясь все сломать и построить новый мир на костях старого – неужто не жалеете вы этого старого мира? И что вы знаете о нем, если смеете так безжалостно приговаривать его к смерти и забвению?
   – Позвольте, я вам отвечу. – Голос Николая был совершенно ровен, но я заметила, как сильно сжала его рука накрахмаленную салфетку, и поняла, что взрыв неизбежен. – Мы знаем об этом мире достаточно. Во всяком случае, достаточно для того, чтобы, по-барски вкушая утренний кофе, не забывать о том, что в окопах сейчас гибнут солдаты, где-то в деревнях пухнут от голода крестьяне, а дети рабочих умирают от пустяковых инфекций, потому что некому оказать им вовремя медицинскую помощь… И если для того, чтобы изменить существующее положение вещей, придется, как вы изволили выразиться, приговорить старый мир к смерти, – мы сделаем это не задумываясь.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 [15] 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация