А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Разные дни войны. Дневник писателя, т.2. 1942-1945 годы" (страница 69)

   Но едва заснул, как услышал разговор по телефону.
   – Слушаю, – громким, но сонным голосом говорил Исаев. – Да, так точно, товарищ генерал-полковник. Так точно, в четыре. Есть. Хорошо.
   Судя по этому звонку среди ночи, я понял, что Исаеву не давал спать Мехлис. Исаев ворочался за стенкой, и я тоже минут пятнадцать не мог заснуть. Заснул в три часа. Спать оставалось час…

   Записная книжка за 29 марта 1945 года.
   …Исаев разбудил меня ровно в четыре. К пяти ему нужно было попасть на перекресток дорог, где он должен был ждать Мехлиса и уже с ним ехать дальше, на наблюдательный пункт.
   Наступление отменено не было. Артподготовка назначалась на девять утра.
   В пять часов десять минут мы стояли на перекрестке, где та дорога, по которой мы проехали, сходилась с другой, знакомой мне. Она была проложена по железнодорожной насыпи, и мы когда-то ехали по ней вместе с Петровым.
   Мехлиса прождали минут сорок. Наконец он подъехал. Поздоровался с Исаевым, потом со мной.
   – Здравствуйте, – любезно сказал он мне. – Даже в темноте вас узнал. У меня есть место, могу вас посадить к себе.
   Я ответил, что у меня уже есть место в «виллисе» у Исаева. Но Мехлис все-таки предложил мне пересесть к нему и для этого пересадил одного из своих автоматчиков на шедший вслед за ним «виллис».
   Мы влезли в закрытую машину, которая вначале показалась мне переоборудованным «доджем», и я высказал эту догадку.
   – Это не «додж», – сказал Мехлис. – Это ГАЗ-63, две пары ведущих, а мотор с Т-70.
   – А кузов? – спросил я.
   – Кузов с обыкновенной «эмки». Я давно езжу на этой машине.
   И я вспомнил, что видел раньше если не эту самую, то очень похожую на эту машину. Мехлис приезжал на ней на Керченский полуостров, и я видел ее там. Вспомнив все связанное с Керчью, я, однако, промолчал, не стал говорить, что видел его машину раньше. Какое-то время мы ехали молча. Потом Мехлис повернулся и спросил:
   – Вы знаете, что у нас новый командующий фронтом?
   – Знаю, – сказал я.
   – Вы были у Ивана Ефимовича?
   – Был, – сказал я. – Позавчера ездил к нему прощаться.
   – Что он вам говорил? Ну, откровенно.
   – Ничего он мне не говорил, – сказал я. – Говорил о ходе операции и на всякие отвлеченные темы. А на основную тему, о которой вы спрашиваете, ничего не говорил. А я, само собой разумеется, не спрашивал.
   – Н-да, – протянул Мехлис после долгого молчания.
   – Я просто ездил к нему проститься и поблагодарить за гостеприимство, – сказал я.
   – А вы давно его знаете? – спросил Мехлис.
   – Да. Он, по-моему, очень хороший человек.
   – Да, – сказал Мехлис с какой-то особенно сухой нотой в голосе. И мне показалось по этой ноте в голосе, что он принуждает себя быть объективным. – Он добрый и общительный человек. Он, это безусловно, один из лучших у нас специалистов ведения горной войны. Это он знает лучше многих других. Может быть, даже лучше всех. Но он болезненный человек. Знаете вы это?
   – То есть как – болезненный? – переспросил я.
   – Так вот. Бывают болезненные люди, но… – Мехлис на секунду остановился. – Но мы об этом с вами поговорим при других обстоятельствах.
   Видимо, он не хотел дальше говорить на эту тему, потому что в машине сидели водитель и автоматчик.
   В вопросе Мехлиса «что он вам говорил?» я почувствовал желание узнать, какие чувства испытывает Петров после своего снятия и не считает ли, что обязан этим снятием ему, Мехлису. Так мне, по крайней мере, показалось.
   За вчерашний день до меня уже доходили слухи об этом, поэтому меня не удивило «ну, откровенно» в устах Мехлиса. Как все это было на самом деле, я не знал. Но, несмотря на внешнюю вежливость и корректность в их отношениях, несмотря на выдержку Мехлиса, я чувствовал, что где-то в глубине души эти люди не слишком хорошо относятся друг к другу, и причем по деловым причинам.
   Петров, видимо, не хотел ни малейшего вмешательства Мехлиса в оперативные дела и, подчеркивая это, почти никогда, даже из вежливости, не обращался к нему за советами по этим вопросам. А Мехлис, как я это заметил еще раньше, кажется совершенно сознательно, подчеркнуто устранился от всякого участия в решении оперативных вопросов. Он ничего не говорил об этом Петрову, ничего ему не советовал и сам не обращался к нему ни с какими вопросами.
   Теперь в машине, после того как я услышал, как Мехлис говорит о Петрове, мне показалось, что у них перед начавшимся 10 марта наступлением произошел спор о готовности к этому наступлению. Наверное, Мехлис требовал сообщить в Ставку, что они не готовы, и взять на себя ответственность и отложить наступление на день, или на два, или на три. Очевидно, он требовал этого еще ночью, видя плохую погоду. А Петров на это не согласился и начал наступление вопреки его советам. Не знаю, все, может быть, было совсем не так, но там, в машине, во время разговора с Мехлисом мне показалось, что все было именно так. А после неудачи, возможно, Мехлис доложил наверх о том, как все это вышло, и, может быть, это послужило одной из причин снятия Петрова. Скорей всего так. Именно этим и объяснялась интонация, с которой Мехлис мне сказал: «Ну, откровенно».
   Мы несколько минут ехали в машине молча, потом Мехлис сказал:
   – Я накануне только полупростился с Иваном Ефимовичем, а вчера задержался в армии, и, когда позвонил ему, он уже уезжал. Так и не удалось проститься. Пришлось только по телефону.
   Он сказал все это обычным своим сухим тоном; в этом тоне не было ни искреннего сожаления, что он не простился с Петровым, ни фальши. Он действительно опоздал и поэтому не простился, а опоздал потому, что был занят делами более важными, чем это прощание. А если бы он не опоздал, то приехал бы проститься, потому что это нужно и правильно было сделать даже в том случае, если человек, с которым он прощался, был снят по его докладу.
   Мне показалось, что в Мехлисе есть черта, которая делает из него нечто вроде секиры, которая падает на чью-то шею потому, что она должна упасть, и даже если она сама не хочет упасть на чью-то голову, то она не может себе позволить остановиться в воздухе, потому что она должна упасть… Кажется что-то похожее на это вышло и с Петровым. Не знаю, быть может, в данном случае это досужее суждение, но психологически это именно так. Думаю, что я не ошибаюсь.
   Мы проехали Струмень и свернули на скверную проселочную дорогу. Шедший впереди «виллис» Исаева несколько раз тормозил, останавливался и светил в разные стороны.
   – Не знают дороги, – сказал Мехлис. – Исаев вообще плохо в дорогах ориентируется. Сейчас будут плутать, еще, чего доброго, к немцам завезут. У нас на Втором Прибалтийском командующий артиллерией армии заехал не так давно к немцам. Прямо к ним в руки. И не думайте, что негодяй. Ничего подобного. Порядочный человек. Дремал в «виллисе», шофер ему говорил что-то одно, а он советовал шоферу что-то другое. Ну и заехали к немцам. И судьба их неизвестна. Как это происходит, я-то уж знаю! Меня столько раз уже завозили не туда, куда нужно…
   Мы два раза свернули, сначала в одну сторону, потом в другую.
   – Совершенно не знают дороги, – повторил Мехлис. – Абсолютно не знают. Ну-ка, Брагин! – открыв дверцу машины, крикнул он офицеру, ехавшему сзади в «виллисе». – Дайте мне карту, а сами идите, выясняйте дорогу.
   Посветив фонарем на карту, Мехлис нашел на ней место, на котором была пометка «Кол. Петрова», что на самом деле означало: «Колония Петрова». Но при взгляде на карту по привычке казалось, что это «колхоз Петрова», хотя, разумеется, никакого колхоза тут быть не могло.
   – Посмотрите, куда ехать! – крикнул Мехлис Брагину, продолжая разглядывать карту. – Разумеется, только не вправо. Давайте разворачиваться.
   Мы развернулись и вслед за «виллисом» Исаева повернули еще два раза.
   – Мельников, дайте мне автомат, – сказал Мехлис.
   Его ординарец Мельников, сидевший сзади рядом со мной, вытащил большой итальянский пулемет-автомат, вынул его из чехла и передал Мехлису. Мехлис деловито поставил его между колен. Я слышал от многих о его граничащей с фанатизмом храбрости. Мне в нем нравилось, что он весь был аккуратный, подтянутый, без всякой рисовки. Я прекрасно представлял ее мысленно, как этот человек где-нибудь в окопе переднего края, попав в неожиданные критические обстоятельства, точно так же аккуратно, как он это делает за своим письменным столом, читая бумаги, вынет из кармана пенсне, наденет на нос и, каждый раз тщательно прицеливаясь, будет стрелять до последнего патрона, который так же аккуратно непременно оставит для себя, отнюдь не забыв об этом в горячке боя.
   Наконец после блужданий мы выехали на верную дорогу. Впереди, слева и справа почти беспрерывно светили немецкие ракеты. Вдоль дороги и слева от нее стояла поставленная на прямую наводку артиллерия средних и малых калибров. Очевидно, до переднего края в эту сторону было не больше километра.
   Мы двинулись дальше с малым светом и вскоре через пролом в разбитой стене въехали во двор полуразрушенного фольварка. Во дворе была такая грязь, что машина застряла в ней.
   – Далеко еще? – спросил Мехлис.
   – Нет, метров сто.
   – Пойдемте.
   Мы прошли через забитый людьми фольварк и, сделав шагов полтораста по лесу, оказались у входа в большой блиндаж, крытый пятью или шестью накатами бревен.
   – Здравствуйте, – сказал Мехлис вышедшему ему навстречу из блиндажа высокому, большому Гречко, одетому в кожаное пальто и полевую фуражку. – Здесь ваш НП? – В голосе Мехлиса прозвучало удивление.
   – Да, здесь.
   – Что же вы можете наблюдать отсюда?
   – Во-первых, отсюда кое-что видно, а во-вторых, для наблюдений у меня вышка. – Гречко показал наверх, и я увидел в двадцати метрах от блиндажа построенную меж трех сосен и хорошо замаскированную большую, аккуратно сделанную вышку с большой аккуратной площадкой наверху и поднимавшейся к этой площадке удобной деревянной лестницей. И здесь все снова было устроено точно так же, как в тот раз, когда я впервые был у Гречко. Видимо, таков был его стиль. Кто-то другой, может быть, выбрал бы для наблюдательного пункта соседний фольварк. Гречко, должно быть, любил хорошо сделанные блиндажи и вот такие вышки среди деревьев.
   Мы спустились в блиндаж. Там стояли стол, три стула и голая кровать с железной сеткой.
   – Что говорят метеорологи? – сразу же спросил Мехлис.
   – Ничего хорошего не обещают, – сказал Гречко.
   Погода и в самом деле была отвратительная. Ночью шел дождь, земля размокла, а дождь продолжался. Похоже было, что он затяжной.
   – Может быть, вы отмените наступление? – в упор глядя на Гречко, сказал Мехлис.
   Я почувствовал за этими словами напоминание о неудаче предыдущего наступления. Гречко ничего не ответил.
   – На какой час у вас намечено? – спросил Мехлис.
   – Артподготовка намечена на десять, – сказал Гречко. – Но мы сначала в семь двадцать проведем частично артподготовку и разведку боем. По одному батальону от каждой из трех дивизий. Этой разведкой боем мы обнаружим, не ушел ли противник, захватим пленных и узнаем от них, не догадался ли он о предстоящем ударе. А если он раньше не догадался и начнет отходить на вторую линию сейчас, встревоженный этой разведкой боем, то сделать этого он все равно не успеет.
   – На сколько назначена разведка боем? – переспросил Мехлис.
   – На семь двадцать, – повторил Гречко.
   Мехлис вышел на улицу, постоял там несколько минут и вернулся в блиндаж.
   – Ничего не видно, видимости никакой.
   – Да, видимости никакой, – согласился Гречко.
   – Может быть, есть смысл отложить? – сказал Мехлис, впиваясь в Гречко глазами. – Сколько осталось времени до вашей частичной артподготовки?
   – Еще двадцать пять минут, – сказал Гречко. – Сейчас я прикажу начальнику штаба связаться с командующим фронтом. На то, чтобы всех известить, что откладывается, нужно десять минут. Все сидят на телефонах. Товарищ Павлов? – Гречко назвал начальника штаба каким-то псевдонимом. – Позвоните от моего имени командующему, что видимость не улучшается. Есть основания все отложить на час.
   Мехлис чуть заметно поморщился. Кажется, ему не понравилась эта формула запроса.
   Мы вышли из блиндажа. Через некоторое время Гречко тоже вышел и сказал Мехлису, что приказано все отложить на час. Он вернулся в блиндаж, а я продолжал стоять с Мехлисом на воздухе. Погода была все та же. Минуло и семь часов, и семь двадцать, и восемь… В начале девятого Гречко снова вышел из блиндажа, и я оказался свидетелем их разговора с Мехлисом.
   – Погода не улучшается, – сказал Мехлис. – Может быть, лучше вообще все это отложить?
   – Командующий фронтом не давал мне таких указаний, – сказал Гречко.
   – Но вы-то высказали ему свое мнение, что вы против того, чтобы начинать?
   – Высказал.
   – Ну и что он?
   – Приказал отложить на час. Никаких других указаний не давал.
   – То есть это вы считаете, что высказали ему свое мнение, когда при мне связывались с ним через своего начальника штаба до телефону? – сказал Мехлис.
   – Да, – спокойно сказал Гречко.
   – Возьмите на себя ответственность и отложите, – сказал Мехлис.
   – Командующий фронтом таких указаний не давал, – еще раз повторил Гречко.
   – А вы сами! Вы знаете решение Ставки по прошлому наступлению?
   – Нет, не знаю, – сказал Гречко.
   – Так вот я вам скажу. Решение Ставки было таким: мы могли попросить об отсрочке, нам бы ее дали, если б мы ее попросили. А мы этого не сделали и поплатились. Я бы на вашем месте отменил сегодня наступление. И донес бы об этом.
   – Нет, – сказал Гречко. – Или я должен рассматривать ваши слова как приказание?
   Это был вызов, которого Мехлис не мог принять. В таком вопросе член Военного совета не мог отменить приказания командующего фронтом. Это было бы неслыханное. И Гречко это знал.
   – Так свяжитесь еще раз с командующим фронтом, – сказал Мехлис.
   – Поздно, – сказал Гречко. – Через пять минут начнется. Уже поздно и связываться и отменять.
   И в самом деле, на часах уже было четверть девятого. До начала подготовки оставались минуты. Я посмотрел на стоявшего рядом с Мехлисом Гречко. Несмотря на свой внешне спокойный вид и свое, видимо, твердое решение, вопреки нажиму Мехлиса не запрашивать вторично командующего фронтом, он, должно быть, все-таки нервничал и, закинув за спину руки, пальцами одной покручивал пальцы другой.
   Предшествовавшая наступлению передовых батальонов частичная артподготовка оказалась довольно внушительной. В грохот орудий прорвались короткие залпы легких, установленных на «виллисах» эросов. Словом, все было сделано для того, чтобы полностью имитировать обычный характер нашей артподготовки.
   – Ну, «Борисы» пошли, – сказал Гречко, продолжая крутить пальцы. «Борисами» он называл свои батальоны, пошедшие в разведку боем.
   Погода все еще не прояснялась. Но Мехлис, который до сих пор относился критически к возможности улучшения погоды, теперь безотрывно глядел на небо, искал и то здесь, то там находил какие-то просветы. Теперь, когда наступление уже началось, он хотел, чтобы погода во что бы то ни стало исправилась, и почти галлюцинировал.
   – Вон, смотрите, – говорил он. – До этого места не меньше четырехсот метров, а может быть, и все пятьсот (на самом деде до этого места вряд ли было триста), а там уже деревья около дороги видны. Вон, видите, танк идет. А полчаса назад его не было бы видно. А вон справа появились разрывы в облаках. Может, и небо выглянет. Видите?
   Была обычная пауза после начала артподготовки, когда какое-то время на наблюдательном пункте все нетерпеливо ждут первых донесений.
   Я стоял вместе с Мехлисом и Исаевым, и у нас, уже не помню с чего, зашел разговор о солдатских посылках с фронта домой. Исаев рассказал о том, что многие солдаты посылают домой стекло – обивают стекло досками и приносят, – потому что им из дома написали, что стекла нет. А на почтовом пункте посылку не принимают – нельзя, не подходит по габариту, а кроме того, бьется.
   – Давай принимай! – говорит солдат. – Давай принимай! Немцы мне хату побили. Принимай посылку, а то ты не почта, раз не принимаешь.
   Многие посылают мешки с гвоздями, тоже для новой хаты. А один принес свернутую в круг пилу.
   – Ты бы во что-нибудь завернул ее, – сказали ему на почте.
   – Принимай, принимай, чего там! Мне некогда, я с передовой.
   – А где ж у тебя адрес?
   – Адрес на пиле написан, вот, видишь?
   И действительно, там, на пиле, химическим карандашом был написан адрес.
   Услышав этот рассказ Исаева, я вспомнил о другой истории, которую мне недавно рассказывали. После взятия какого-то из маленьких немецких городков старшина роты, в прошлом председатель колхоза, наткнулся там на брошенный хозяевами магазин мужских шляп. У него была с собой ротная повозка, он погрузил на нее шляпы, а потом сделал большую посылку: запаковал, всунув одна в другую, тридцать новых фетровых шляп и послал их к себе в колхоз с письмом, в котором писал жене: «Посылаю к Первому мая подарки колхозникам. Раздай всем мужикам, которые остались живы. Пусть к Первому мая оденут, меня вспоминают».
   Гречко, уходивший в блиндаж, вернулся.
   – «Борисы» пошли. Хорошо пошли.
   – Да, а лучше все-таки было бы отложить, – сказал Мехлис.
   – Трудно это делать, – сказал Гречко. – Это значит, все настроение сорвать у людей, если отменить. У людей настроение наступательное. Поскорее наступать, а потом поскорее по домам.
   – Это, знаете ли, опасное настроение, – сказал Мехлис.
   – Почему опасное?
   – Потому, что в этой фазе излишний акцент ставится не на слове «наступать», а на словах «по домам».
   Гречко не стал отвечать. Промолчал.
   Артподготовка продолжалась. Длилась она примерно минут пятнадцать.
   Я спросил Гречко:
   – Какова мощь этой частичной артподготовки по сравнению с той основной, которая будет позже?
   – Примерно такая, – сказал Гречко. – Сейчас по два дивизиона на каждый батальон действует и еще кое-что. В общем, сто орудий в течение пятнадцати минут. А когда начнется не ложная, а настоящая, будут действовать девятьсот орудий да плюс тяжелые эрэсы, и не пятнадцать, а сорок пять минут. Раз в тридцать мощнее.
   – А как вы считаете, немцы принимают это сейчас за настоящую артподготовку?
   – Думаю, что так. Мы и легкими эрэсами по ним палили, и все-таки, когда сто орудий густо бьет, это сильный огонь, в особенности если воспринимаешь это не здесь, а там, где разрывы ложатся.
   Вскоре пришло донесение по телефону: взяли первых семь пленных. Продвинулись метров на триста за железную дорогу. Все пленные из штрафной роты 1-й танковой армии. Рота эта села в окопы только сегодня ночью, но пленные говорят, что вашего наступления сегодня не ждали. Вообще-то знали, что наступление готовится, поэтому их и посадили на передний край в окопы, но, когда именно будет это наступление, не знали.
   К Мехлису подошел командующий артиллерией фронта Кариофилли. У них сразу зашел разговор об артиллерийской арифметике – сколько, когда и где истрачено снарядов, сколько, когда и где их будет нужно.
   – Надо пооборотистей быть, – сказал Мехлис. – Надо все, что можно, сверху вытаскивать. Я вот звоню наверх и, если на звонок ответ положительный, не дожидаюсь документов, начинаю действовать без них. Привожу и расходую! Мне нужно, чтобы начальство сказало «а», а все остальное мы тут и без него договорим.
   Разговор перешел на 18-ю армию, где собирались менять кого-то из артиллерийских начальников.
   – Надо Гастиловича подтягивать, – сказал Мехлис о командующем 18-й армией. – Они наступать еще не начали, а надо чтобы подтянулись. А то левый фланг так отстает, что даже на карте некрасиво выглядит. Правда, и все мы отстаем. Кажется нас скоро Второй и Первый Украинский фронты в окружение возьмут, – добавил он с горькой усмешкой.
   – Что наблюдаешь? – спрашивал в это время Гречко у командира дивизии. И, положив трубку, сказал: – Жалуется, что ничего не видит. Даже боя своего батальона не видит, хотя находится от него в пятистах метрах.
   Мимо нас прокатил маленький связной броневичок.
   – Знаете, как этот броневичок солдаты зовут? – спросил Исаев у Мехлиса.
   – Нет, а как?
   – «Прощай, родина!»
   – Ну да, конечно, броневая защита у него плохая, – сказал Мехлис. – Но ведь его никуда и не посылают, только так, для связных офицеров.
   Артподготовка закончилась. Теперь били только орудия сопровождения. Немцы начали все сильнее огрызаться. Где-то впереди рвались их мины и снаряды и слышалась ожесточенная ружейно-пулеметная стрельба. Из дивизии докладывали, что пленных взяли уже сорок семь человек, все на одном километре по фронту и все из штрафной роты, которая, наверное, и занимала целиком как раз на этом километре всю первую траншею.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 [69] 70 71 72 73 74 75 76

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация