А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Контакт единственного рода" (страница 1)

   Николай Басов
   Контакт единственного рода

   Отзвучали последние похоронные ноты, венков было столько, что и могилы стало не видно, народ расходился. Я не очень-то понимал, что делать. Попал сюда, потому что должен был помочь нести гроб, люди тут, в основном, были уже немолодые и заслуженные, вот и вышло…
   Не по рангу мне было присутствовать тут, на похоронах Василия Игнатовича Орехова, создателей фундаментальнейшего проекта «Интеллектуальный Бустер», добившегося удивительных результатов в расторможении научного и технического изобретательства едва не полторы сотни своих учеников, которые в сумме позволили совершить такой скачок, что мы всего-то за полтора десятилетия обогнали всех, и теперь весь мир, без исключения, поехал к нам учиться, но главное – покупать патенты, ноу-хау и технологии.
   Представить мир без идей, которые впервые возникли в работах деятелей науки и инженерии, которые проходили у него обучение, невозможно. Как-то он на них повлиял тогда, в конце две тыщи пятнадцатого года, что они пошли-пошли… Вернее, это я полагал, что в пятнадцатом году что-то произошло, но надо мной смеялись даже неоперившиеся репортеришки… Не говоря о моем начальстве.
   Вот тут-то ко мне и подошел Дзюба Вадим Палыч, бессменный подручный Орехова, его старый помощник во всем, что только касалось великого человека, которого мы только что похоронили. Да и сам Дзюба был не просто так, а секретарем госкомитета по науке и технике, с моих-то горизонтов личность немалого масштаба, едва ли не небожитель.
   Несмотря на свой статус был он один, в драповом пальтишке, в теплой кепи с наушниками, и с покрасневшим носом. И оглядывался он вокруг с тоской в глазах, красных, выдававших давнее и умелое пристрастие к крепкому горячительному, сейчас, впрочем, он был трезв, как стекло.
   – Ты тот журналист, который придумал загадку пятнадцатого года?
   – К вашим услугам, Вадим Павлович.
   Он ежился на ноябрьском ветру в своем неказистом пальто, и руки прятал в карманах. На меня не смотрел, но некоторых из тех, кто теперь уходил домой, провожал удивленным взглядом, может быть, недоумевая, как люди, которых он знал когда-то молодыми, так изменились. Наконец, повернулся ко мне.
   – Ты, я заметил, приехал на автобусе, не на машине, верно?
   Я стал объяснять, почему прибыл на катафалке. Он меня не слушал, лишь покивал, скрывая отсутствие интереса.
   – Тогда вот что, – и он достал из внутреннего кармана стеклянную фляжку с коньяком, – довезешь меня до дому? Сам-то я не могу по Москве подшофе водить, до греха недалеко.
   А я начал волноваться иначе, чем от похорон.
   – Вадим Павлович, я же добивался встречи с вами едва не два года, чтобы выяснить, правда ли, что…
   – Про пятнадцатый год решил расспрашивать? – он изрядно хлебнул из горлышка.
   И как многие пьющие люди, прямо на глазах становился уверенней, тверже, спокойнее. Озабоченность и явная опаска уходили из него, словно бы он причастился живой воды, не меньше.
   – Тебя теперь поругивают как безответственного болтуна, придумывающего небывальщину, вместо того, чтобы провести нормальное журналистское расследование… Ну, и так далее – верно или нет?
   – У меня сложилось впечатление, что вы один из тех, кто в состоянии ответить на этот вопрос, но мне не удавалось получить у вас аудиенцию.
   – Ты отвечай-ка лучше – да или нет?
   – Так точно, поругивают, иной раз крепко.
   Я даже выпрямился, стал по стойке «смирно», чтобы подчеркнуть как бы шутливый характер нашего разговора. Хотя отчетливо понимал, что разговор этот – ох, какой не шутливый, а вовсе наоборот… Принимая во внимание и место, и причину этой встречи.
   – Вообще-то, ответить на твои вопросы мог не только я, но и… – он кивнул в сторону могилы Орехова.
   Возникло молчание, потому что он оглядывал стоящие неподалеку надгробия деятелей науки, искусств и даже редких, случайно затесавшихся в эту часть Ваганьковского погоста политиков.
   – Надо ли так понимать, что теперь вы остались единственным человеком, который может…
   – Не знаю, правильно ли поступаю?.. – Он снова отхлебнул. – Может, не стоило с тобой заговаривать… Но теперь ты должен меня доставить домой, а за это я тебе расскажу, что тогда, в пятнадцатом, произошло. Согласен? – Он подозрительно взглянул на меня. Решил, должно быть, что разговор не слишком дружественным получается, и я могу отказаться, и уже откровенно пожаловался: – Всему вот эта штука виной, – он качнул бутылкой у меня перед носом, – не терпится мне, как и обычному алкашу, приложиться… А к ним, – он снова мотнул головой в сторону семьи Орехова, которые тоже поглядывали в его сторону с явным нетерпением, – ехать не хочу. Официоза там много будет, да и говорить станут о другом, не о том, что бы мне хотелось сегодня вспомнить… Вот я и выбрал тебя. – Он уже едва не демонстративно отвернулся от семьи Ореховых, спрятал бутылку и даже руку слегка отставил. – Ты меня, к тому же, поддерживай, а то я ходить плохо стал по скользкоте, а сегодня, вишь, какие холода зарядили, зима же на носу… Поддерживай, а то хорош я буду, если грохнусь у всех на глазах.
   – Все же, Вадим Палыч, семья вашего учителя и друга?.. – начал было я.
   – Эх, молодежь, – почти рыкнул он. – Да я с ними, пока он умирал, уже столько времени провел, что по всем статьям – хватит! Ну, позвоню я им через недельку-другую, на девять дней схожу, помогу чем-либо, если им нужно… А сегодня – нет, не буду.
   И мы пошли, я его поддерживал, он за меня цеплялся, и действительно, плохо шел, припадал на левую ногу так, что только пожалеть его оставалось. Сначала шли молча, я лишь попытался сориентироваться, чтобы понять, где находится автостоянка, не отправились ли мы ненароком в другую сторону?.. Но Дзюба был уверен, что ведет меня правильно.
   Мы топали, хрустя свежими льдинками на тропинке, которая уводила нас в сторону от главного входа, здесь кладбище было не слишком официальное, на мой взгляд, более правильное, человечное. Он пару раз останавливался, прикладывался к своей бутылочке. Я его не торопил и не выказывал удивления, понимал, что он набирается решимости. Так и оказалось.
   – Ты сам смотри, журналист, стоит ли это публиковать, и в каком виде? Мне-то уже все равно… Но тебе эта история карьеру может подпортить, если ты ее бездумно используешь, люди ведь не меняются, какими были всегда, такими и есть… Какие бы скачки в технике мы не совершали. Да и не поверят тебе многие. Либо кто-нибудь из тех, кто сейчас на самые верха административных пирамид забрался, может помешать. А ты и без того фантазером считаешься…
   Говорил он отрывисто, не очень аккуратно, а я пожалел, что не захватил диктофон, с ним чувствовал бы себя уверенней, при деле и на работе, что ли, а не так вот – случайным собеседником впавшего в откровенность Дзюбы, который не любит садиться пьяненьким за руль.
   Машина оказалась древнейшей, еще бензиновой, даже без аккумуляторного блока. Я такие только на выставке ретроавтомобилей и видел. К счастью, управление не слишком отличалось от обычного, можно было справиться, если постараться. Дзюба отдал мне ключи, плюхнулся на заднее сиденье, пояснил мельком:
   – Не могу на переднем сидеть, всегда кажется, будто сам веду… Я ведь сейчас одинок, журналист, мне передоверить руль некому. Иначе бы не тебя, а кого из дочкиных мужей озаботил своей доставкой после похорон.
   Я слегка оторопел, прогревая мотор, спросил, не удержавшись:
   – Их что, много – мужей у вашей дочери?
   – Дочерей много, целых три… Позови я кого-нибудь из девочек, или зятьев, пришлось бы мне на поминки отправляться… Вот и решил остаться в одиночестве. – Он посмотрел в заиндевелое окошко. – Давай-ка, трогай, а то нам нужно, прежде чем эта бутылочка кончится, домой успеть, там текила есть. И тебе придется налить, вряд ли ты меня по-сухому правильно поймешь.
   – Вообще-то я мало пью.
   – Это уж мне решать, парень, пьешь ты сегодня или воздерживаешься. Так вот, выношу вердикт, сегодня пьешь, когда мы благополучно домой ко мне доберемся.
   Я боялся все же, что он не станет рассказывать, отделается стариковскими жалобами, а потому кивнул.
   – Хорошо, сегодня подчиняюсь вердикту.
   – Так-то, – смилостивился Дзюба, – тогда трогай, черт с ним, с прогревом, не такой уж сильный мороз стоит. Небось знаешь, куда нужно править?
   Я подтвердил, что знаю, – выучил его адрес, пытаясь с ним встретиться, не хуже собственного.
   – В начале века, – начал он, – было много всего, о чем сейчас и вспоминать смешно. Например, когда французы первые рассекретили свои данные по аномальным явлениям… Ты хоть помнишь, когда это случилось?
   – В седьмом году они признали, что пытаются обеспечить контакт при подвержденных проявлениях иного разума у нас, на Земле, – отрапортовал я. – Но это на сколько-нибудь достойном уровне ни у кого не получилось.
   Я сделал правый разворот из левого ряда, на удивление – сошло, даже дорогу мне уступила машинка с какой-то дамой в классическом, под «жука», фольксвагене. Все-таки отличная штука – автопилоты на каждом из новых мобилей, на порядки уменьшилась аварийность на дорогах. Тем более, что они потрясающе экономичны, используют электрорезонанс, и могут ходить сотни километров едва ли не на батрейках, которые продаются в любом газетном киоске. Их двигатели придумал Эффер, используя теорию ограниченных резонансов Скандина, одного из учеников Орехова.
   – Рули осторожней, – посоветовал Озюба. И продолжил: – Правильно ответил, не зря я с тобой на кладбище заговорил, грамотный ты в технике человек, хоть и журналюга… А зачем им этот контакт был нужен?
   – Чтобы получить новые технологии, новые материалы, и конечно, вывести новую энергетическую парадигму. Считалось, что нефть на исходе, и использовать ее как химическое топливо уже представлялось неразумным, из нее много чего другого полезного можно получать… Это что, экзамен студента-троечника?
   – Вот-вот, новые технологии… Тогда политики вдруг технологиями бредить начали, даже программу выдумали, которую президентской назвали, видишь ли, многим хотелось к этому делу подверстаться. – Он допил коньяк, извечным жестом потряс бутылку горлышком вниз, вздохнул и спрятал в кармашек переднего сиденья. – Потом бы не забыть выбросить, а то дочери… В общем, на этой волне наш институт создавался, это потом он стал называться психофизическим, а тогда о таких науках и не подозревали, психологи лишь кое-какую статистику обрабатывали. Институт был, – он даже сморщился, – так себе, не очень-то там наукой пахло. Зато идеи принимали к рассмотрению самые разные. Сейчас думаю, если бы не эта вольница, не видать бы нам результатов, каких мы добились. – Он вздохнул, переложил бутылочку в карман пальто, не давала она ему покоя. – У Орехова тогда была лаборатория, и работал он весьма оригинально, нет, на самом деле… Если бы у меня был такой сотрудник, я бы его сейчас, пожалуй, выгнал. Но когда я пришел к нему, кое-какой запасец времени у нас был. Небольшой, но все же был…
   И он стал рассказывать так живо, что я без труда представил, как это происходило, когда меня еще и на свете не было, в далеком пятнадцатом году, ранней весной, когда донельзя молодой Дзюба впервые пришел к почти такому же молодому Орехову… И первая их встреча состоялась не в отделе кадров, а в палате отделения хирургии и травматологии какой-то больницы.
* * *
   Вид у Орехова был странный, левую ногу его удерживала вытяжка, левую руку приторочили в ложемент, правая до самого плеча была запечатана в гипс. И голова была в бинтах, только нос и один глаз были видны. Но он мог разговаривать через бинты, только непроизвольно все время пытался от них отплеваться. Дзюба даже удивился, что его сюда впустили, наверное, решил он, у Орехова хорошие отношения с медсестрами наладились. Это подтвердил и первый его вопрос:
   – Тебя провела сюда Люда или Галя?
   – Это кто, сестры местные? – не понял Дзюба.
   – Кто же еще? – Глаз Орехова воинственно блестел. – Если Людка, еще ладно, она не выдаст… А вот Галина скоро врача приведет, тогда нам с тобой как следует потолковать не получится.
   – Можно я сяду? – отозвался Дзюба. Но стула в палате не было. Тогда он присел на тумбочку, благо на ней не было ничего, что родственники обычно приносят в больницу, и подвинуть ее удалось, чтобы Орехов мог его видеть.
   – Молодец, не теряешься, – проговорил Орехов, – умеешь решение находить. – Он стал буровить своим глазом Дзюбу. – Значит, ты и есть тот парень, что статейки по физическим медиаторам измененного состояния сознания публиковал?
   – Всего-то три статьи и вышли, – вздохнул Дзюба. – Материалов-то больше, но не очень получается из-за ученого совета. – Орехов молчал, тогда Дзюба и признался: – Подумываю к вам переводиться, Василий Игнатич.
   Орехов попробовал рассмеяться, может, не привык, чтобы к нему так официально обращались, но закашлялся и пожаловался:
   – Нутро болит, сильно меня шарахнуло. Хорошо еще, не погиб никто, так только, ожогами отделались, больше всех мне досталось.
   – Что случилось? – спросил Дзюба.
   – Ты же сам писал, что вблизи шаровых молний происходит сильнейшее смещение активности головного мозга, верно? И вот мы придумали поймать плазмоид и тогда… – Он испытующе посмотрел на Дзюбу и заговорил иначе. – Впрочем, что это я?.. Тебе-то можно все по правде рассказать. – Он воодушевился. – Идея, понимаешь, простая, как валенок. Есть гипотеза, что существует определенный класс шаровых молний, которые проявляют очень, как бы это сказать, разумный характер. Значит, они могут быть теми зондами, которыми иные отслеживают… Только не называй их инопланетянами, сразу же выгоню к чертовой матери, называть их можно только так – иные, понял?
   – Понял, – кивнул Дзюба. Чтобы перебраться к Орехову, он и не на такие уступки был готов.
   – Если они – зонды, причем весьма действенные… – Неожиданно Орехов спросил: – Помнишь, как Гудвин Великий и Ужасный из «Волшебника Изумрудного города» для Льва горящим шаром прикинулся? – Позже Дзюба привык к этой его манере неожиданно менять тему и спрашивать самые неожиданные вещи у собеседника, а тогда, при первом разговоре она его изрядно озадачила. – Это очень хорошая идея, она и на нас, людях, срабатывает, хотя мы – не Трусливый Лев, и не в сказке живем, но трюк очень даже подходящий… Итак, соображение первое, шаровые молнии – зонды. Из этого и исходим.
   – У меня есть возражения, – осторожно произнес молодой Дзюба.
   – Возражения – потом, – отозвался Орехов. – Времени мало, а мне нужно увидеть, как ты реагируешь на основные наши предположения. Второе, если мы хотим установить с ними контакт… Учти, если они пронизывают все наши, человеческие исторические события, зондами, значит где-то там, – он сделал странный жест рукой в гипсе и оправках, будто бы хотел указать наверх, но вышло у него не очень, – фиксируется вся наша пресловутая история. Они знают, что было написано в книжках Александрийской библиотеки, и кто такой Исус из Назарета… Понимаешь пока?
   – Понимаю, чего же тут не понимать? – пожал плечами Дзюба, хотя сидеть на больничной тумбочке становилось неудобно.
   – Молодец. Итак, для двустороннего контакта необходимо эту молнию поймать, определить ее в какое-то подобие… автоклава, чтобы изучать не только физический состав плазмы, но и ее информационную составляющую, которая принадлежит иным. И тогда можно скачать что-либо оттуда, если у информполя такого зонда, воспринимаемого нами как шаровая молния, предположим, открытая структура. Представляешь, как это было бы здорово! – И хотя Орехов торопился, ничего важного не пропускал. – Далее. Поймать такую штуку с нашей физикой пока невозможно, не знаем мы еще, что же это такое – плазмоиды, черт их дери. Но знаем, что они могут находиться в стабильном состоянии, живут, возможно, много часов. Если их, опять же, как-то поддерживать.
   – И вы?.. – но завершить вопрос Дзюбе весь перебинтованный Орехов не дал.
   – Мы построили довольно мощную машину, и даже сумели загнать в нее одну из шаровых молний… Вернее, сами ее создали, потому что это мы уже умеем. Так вот, по теории одного нашего… гения, они могут между собой связываться, и если бы мы поймали хотя бы одну, пусть и самодельную, мы бы получили, пусть и ограниченный, но все же контакт с другими такими же, которые в неисчислимом количестве плавают где-то по всему нашему Земному шару. Ты экспериментами по телепатии когда-нибудь интересовался, психолог?
   – Я знаю, что эффекты зафиксированы очень занимательные. – Теперь пришла очередь Дзюбы осторожничать. – Известно, если научить прохождению лабиринта одну какую-нибудь крыску, например, где-нибудь под Москвой, то такой же лабиринт в Австралии другая какая-то крыска начнет проходить заметно быстрее и с меньшим процентом ошибок. А третья побежит еще быстрее, предположим, где-то в Коннектикуте, или…
   – Молодец, но я не о том, не о мелочах.
   – Ничего себе мелочи? – удивился Дзюба. – Да это же практическое, экспериментальное доказательство…
   – Для нас – мелочи, а посему – продолжаю. Мы сотворили все же одну шаровую молнию, но она взорвалась. Кажется, что-то в принципе не так сделали в машине. – Орехов опять, уже в который раз попробовал отплевать с губ бинт. – Слушай, убери ты мне его, говорить мешает!
   Дзюба осторожно, кончиками пальцев попробовал мокрый от слюны бинт передвинуть, а Орехов тем временем вещал, не останавливаясь:
   – Я очень близко стоял к автоклаву, хотел все высмотреть, а когда рвануло, меня и осколки достали, и огнем тоже… Но главное, – он впился в Дзюбу испытующим глазом, – мне удалось кое-что понять, или вычитать из этой молнии… Она была почти живая. И может менять параметры человеческого мозга, какие-то индукции при этом происходят, понимаешь?.. Нет, ты вот что скажи – веришь ты мне или нет?
   От ответа зависело очень многое. Все же Дзюба осторожно спросил:
   – Вы это на самом деле почувствовали?
   – Ну, энцефалограмму у меня в тот момент никто не снимал… А если бы снимал, то просто решил бы, что распад плазмоида вызвал электронаводки, и бедные мои мозги получили магнитный удар, ничего более… Но ведь я определенно знаю, что это был не простой удар, это было что-то… похожее на мысль, которую мне кто-то высказал, или напрямую внедрил в сознание, будто бы внушением, если внушение может иметь ударный характер.
   – Допустим, – кивнул Дзюба, подчиняясь авторитету этого человека. – И вы почему-то решили пригласить меня, экспериментального психолога… А зачем?
   – Мы все – физики и технари. А ты должен будешь стать нашим, так сказать, контрольным мерником по психологическим эффектам, когда мы поймаем следующий плазмоид. – И тут Орехов подмигнул Дзюбе. – Должен будешь рассказать, что с нами происходит. Кое-какие мысли у нас самих появляются, но мы не способны их грамотно оформить… Ну, предположим, не возникает ли при таких вот, не побоимся сказать, контактах элементов мгновенной шизофрении какой-нибудь, или это попросту вспышка остротекущих фрейдистских вытеснений подсознания?
   У него, по всей видимости, был такой юмор, хотя Фрейда он, по всей видимости, читал. Хорошо, что Дзюба отнесся тогда к этим словам как к шутке… в которой, впрочем, по пословице, оказалась все же доля шутки. Потому что дальше Орехов был серьезен, еще как серьезен.
   – Ну, ты согласен? Ты скажи, что согласен, а возражения твои я выслушаю, когда… поправлюсь хоть немного.
   – Возражения, конечно, есть. К тому же, – Дзюба не очень-то знал, как продолжить, – я – не психиатр, а тут, кажется, психиатр был бы полезнее.
   – А вот и нет, – решительно отозвался Орехов. – Психиатр во всем этом увидит отклонения, которые следует как-нибудь медикаментозно подавить. Ты же, как я понял из статей, открыт для новых идей. И согласен над ними поразмыслить, поискать рациональное зерно.
   Больше он ничего сказать не успел, потому что в палату вкатилась сестричка, проводившая сюда Дзюбу. У нее в глазах стояли слезы, вероятно, из-за выговора, который ей учинил врач. Который тоже за ней решительно вошел.
   Тогда разговор так и окончился. Врач, не слушая ни слова поперек, выгнал Дзюбу, даже накричал на него немножко, хотя сам-то Дзюба этого и не заметил. Он размышлял о том, что услышал от Орехова, и не было ему никакого дела до вежливых врачебно-служебных оскорблений.
* * *
   Текила показалась мне сладкой, невкусной и слишком крепкой. Дзюба выжимал в нее лимон и пил с солью, в отличие от меня, она ему нравилась, он даже причмокивал. Расположились мы на кухне, хотя квартира у него была огромной, я и не представлял, что такие бывают. Она лучше всего доказывала его статус, вот только мне все же показалось, что любил он только кухню. А я-то и не спорил, я ждал продолжения.
Чтение онлайн



[1] 2

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация