А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Механизм Жизни" (страница 47)

   3. Allegretto
   Эльсинор

   Теплым майским днем двое молодых людей – юноша восемнадцати лет и девушка годом младше – любовались окрестностями Эльсинора. Место для этого они выбрали не вполне обычное. Посетители знаменитого музея имеют полную возможность осмотреть замок с достаточной высоты, поднявшись на одну из четырех башен, окружающих двор. В указанный день башнями соблазнились многие – по случаю воскресенья музей был полон гостей. Эти же двое устроились особо, на площадке пятой, «вобановской» башни, примыкающей к музею с тыла. Туда пускали далеко не всех. Строгий караул решительно пресекал попытки любопытствующих заглянуть за ея гладкие стены. О том, что находится внутри, ходило немало слухов, наверняка же знали лишь избранные.
   Как видно, молодые люди числились в счастливцах.
   По виду они не слишком отличались от большинства своих сверстников. Юноша был высок, широк плечами, носил густые светлые волосы и уже брился, о чем свидетельствовали свежие царапины на загорелых щеках. Одевался он просто, отдавая предпочтение серой матросской блузе. Единственным украшением служил яркий шейный платок, завязанный хитрым узлом. Девушка же была одета со всей приличествующей ее полу строгостью. Длинное темное платье сочеталось с изящным чепцом. Миловидная внешность показалась бы случайному зрителю романтичной, даже легкомысленной, если бы не излишне серьезное выражение лица. В руках девица держала не веер, не сумочку – и даже не входивший в моду лорнет! – а тяжелую подзорную трубу. Управлялась она с этим устройством, не слишком популярным у датских фрекен, с удивительной ловкостью, наводя трубу то на серую гладь Эресунна, то на квадрат замкового двора.
   Легко предположить, что влюбленная пара, воспользовавшись оплошностью караульных, взобралась на секретную башню для сердечной беседы. Но это было бы ошибкой. Говорила только девушка. Тон ее был столь решителен, что прервать монолог не представлялось возможности.
   – Гере Андерс Сандэ Эрстед-младший! Если вы еще раз назовете меня «вашей светлостью», я сочту, что вы дразнитесь. В этом случае – берегитесь! В пансионах, из которых меня регулярно исключали, я умела находить для своих обидчиков прозвища, до которых не додумался бы сам Ханс Христиан Андерсен. Не хочу прослыть хвастливой, но одна моя бывшая подруга до сих пор заикается…
   – Маргарет! – рискнул вставить слово юноша. – Я вовсе не…
   – Фрекен! Фрекен Маргарет Торвен! – отрезала девушка. – И не иначе. Между прочим, мой батюшка терпит обращение «граф» только от его величества, и то по старой дружбе. Ну, представьте, гере Эрстед, что не моему, а вашему уважаемому отцу король вздумал пожаловать титул. Приятно ли, когда к вам обращаются «ваша светлость» или, не приведи святая Агнесса, «ваше высочество»?
   Юноша рассмеялся.
   – Я чувствовал бы себя персонажем Дюма! Фрекен Торвен! Я лишь хотел обратить ваше внимание на новую статую у замковых ворот.
   – Принц Ольгер работы Бертеля Торвальдсена. Классицизм в чистом виде, скука смертная. Нашему ваятелю до сих пор кажется, что на дворе XVIII век. Не спорю, исполнено изрядно…
   – Это не принц, фрекен Торвен. Все думают, что это принц. Но внешность – иная.
   Маргарет удивленно вздернула брови.
   – Король, – пояснил юноша, – велел запечатлеть в камне облик некоего сержанта. Бедняга погиб, защищая замок. Теперь он – страж Эльсинора.
   – Сеньор-сержант Оге Ольсен, – тихо сказала Маргарет. – Я не знала… Увы, гере Эрстед. Иногда мне кажется, что наши родители исчерпали весь запас подвигов на десять поколений вперед. В наши годы они уже воевали… Нет, я не хочу войны! Но нельзя же превращаться в комнатную герань! Представьте, вчера король предложил мне шифр[88] фрейлины. Я еле сдержалась. Особенно когда этот дряхлый любезник начал что-то плести про «лучший цветок Амалиенборга». В тот миг мне более всего хотелось записаться в карбонарии!
   Эрстед-младший отвернулся, желая скрыть улыбку. Но девушка все-таки заметила и смутилась. На встречу с его величеством Маргарет напросилась сама. Надо же было наконец женить слишком робкого батюшку! Король не удержался от кислой мины, но обещал решить вопрос с будущей графиней фон Торвен в ближайшие дни.
   – Я заметила его величеству, что статус фрейлины помешает мне заниматься неевклидовой геометрией. Государь в ответ изволил напомнить, что законы королевства Датского не позволяют девицам поступать в университет. Феодализм! Вам-то, гере Эрстед, слава богу, никто не мешает изучать вашу ботанику…
   – Если бы! – юноша печально усмехнулся. – Знали бы вы, фрекен, какие у нас на факультете обскуранты! «Волею Божьей цветок состоит из стеблевой части, листовой и генеративной. Амен!» Мой научный руководитель уже пять лет не может добиться разрешения на экспедицию в Центральную Америку. А вдруг тамошние кактусы недостаточно благочестивы?
   – Отправляйтесь в Гренландию, – с невозмутимым видом предложила Маргарет. – В наш майорат Тырвен. Вся тамошняя растительность – целиком в вашем распоряжении. Карликовая береза, лишайники, голубика… И много-много тюленей. Когда отцу слишком надоедают родичи, он приглашает их на охоту – в феврале месяце. Посидим, мол, у ночного костра, побродим по леднику, звездами полюбуемся. Слыхали? У нас зимой даже спирт замерзает! На полгода хватает – ни одного надоеды…
   Молодые люди рассмеялись, восстанавливая нарушенный было мир. Девушка отошла от каменного зубца и шагнула туда, где, за еще одним рядом ограждений, внизу находился круглый дворик башни. Он не пустовал. Весь центр занимала странная конструкция из рычагов, кронштейнов и шестерней, в середине которой блестела сфера из серебристого металла. Не менее дюжины работников суетились вокруг, прикрепляя все новые детали.
   Все это напоминало хранилище яйца арабской птицы Рух.
   – Вначале я думал, что сие будет летать, – удрученно молвил Эрстед-младший. – Нечто вроде управляемого шарльера с трубой, как у пироскафа. Но дядя объяснил мне, что пока ни один движитель, ни паровой, ни электрический, не способен обеспечить устойчивый полет. Теперь я полагаю, что данный объект предназначен для плавания.
   Девушка оживилась.
   – Подводная лодка? Батюшка считает, что морские державы должны подписать конвенцию, запрещающую использование подводных кораблей для войны. Зато для науки такая лодка бесценна. Ничего, гере Эрстед! Когда-нибудь мы узнаем и этот секрет!
   – Секрет… Нагородили наши уважаемые родители секретов! Не жизнь, а древнеримские катакомбы…
   – Ты преувеличиваешь! – раздался сзади веселый голос. – Просто катакомбы, дорогой мой Андерс, надлежит исследовать постепенно. Не торопись, и всюду успеешь. Кстати, я тебя опять разочарую. Это – не подводная лодка.
   Молодые люди обернулись. Увлечены беседой, они не заметили появления на башне новых гостей.
   – Такой проект действительно был, – продолжал Андерс Сандэ Эрстед-старший, раскрасневшись от подъема по лестнице. – Но его величество зарубил сей замысел на корню. Именно по причине его неблагородства. Так вот, насчет тайн. Мсье Шевалье как раз начал рассказывать о своей поездке в Россию…
   В этот миг на каменную площадку ступил и Огюст Шевалье. Поклонившись, он невозмутимо поинтересовался:
   – Мне надлежит повторить все с начала?
   – Петербургский эпизод опустим, – смилостивился Эрстед-старший. – Что там интересного? Ничего, включая заседание филиала Общества в высочайшем присутствии…
   – Что тоже, признаться, выглядело тоскливо.
   За эти годы Огюст Шевалье поездил по свету. Он даже умудрился побывать за океаном, в Канаде и Северо-Американских Штатах. Работа у Эрстеда оказалась хлопотной, что француза ничуть не огорчало. Плохо было лишь с учебой. В Копенгагенском университете допотопных животных изучать отказывались, не веря в само их существование. Оставался Париж, где Шевалье сдал экстерном за два курса.
   Однако дальше дело застопорилось.
   Древние монстры с горькой укоризной глядели на Огюста из музейных витрин. Однако в Париже ему хватало иных забот. В каждый свой приезд он обходил математический Олимп, пытаясь добиться публикации работ Эвариста Галуа. Господа академики обещали, сочувствовали, но дело замерзло намертво. Иные светила, из Германии и Англии, даже слышать не желали о статьях какого-то «мальчишки».
   Шевалье недоумевал: это глупость – или нечто худшее?
   – А что говорят там? – спросил Эрстед-старший. – Они-то уж точно должны знать: как и когда…
   – Говорят, – отмахнулся Огюст. – И как, и когда. Просто я всякий раз забываю по возвращении, что именно. Я же вам объяснял: Механизм, системы защиты… Я даже не помню, скоро это произойдет или через пятнадцать лет.
   – Жаль.
   – А мне-то как жаль! Впрочем, это событие могло еще не стабилизироваться…
   – То есть? – не понял Эрстед.
   – Ну, потомки утверждают, что для обитателей хроносектора точные даты событий стабилизируются не сразу. Я, к примеру, уверен, что видел стариков Галуа у гроба сына, а мэр Бур-ля-Рена готов биться об заклад, что отец Эвариста умер за три года до того. Вот мсье Торвен поет про чижика-пыжика… А мне в Петербурге сказали, что эту песенку сочинили буквально на днях.
   – Вы шутите, Огюст?
   – Ничуть. В ней смеются над студентами Императорского училища правоведения, а оно всего месяц назад открылось на Фонтанке. Но, право слово, я не удивлюсь, если лет через сто всем будет доподлинно известно, что училище открыли не в 1834-м, а скажем, в 1835-м.
   – Вы верите этому?
   – Не знаю. Очень уж похоже на розыгрыш. – Шевалье нахмурился. – Хотя, с другой стороны, время – капризная материя. «С историей можно позволить любые вольности при условии, что сделаешь ей ребенка». Знаете, кто это сказал?
   – Потомок? – предположил Эрстед.
   – Дюма! Простите, мадмуазель Торвен, этот Дюма все свернет если не на кулинарию, так на сальности… Ну что, мне продолжать?
   Общество Друзей народа перестало существовать, разгромлено полицией. Судьба сберегла Галуа-младшего от тюрьмы. Парень уехал вместе со своим другом Собреро в Италию, мать и прибежище всех искусств, чтобы не мозолить глаза властям и всерьез заняться живописью. Старший брат Огюста, Мишель Шевалье, напротив, был в фаворе. Выйдя из стен узилища, он стал советником Тьера, а затем направился за океан – изучать железнодорожные и водные пути сообщения Соединенных Штатов. Поговаривали, что под этим предлогом бывший сен-симонист выполняет секретные поручения французского правительства. Именно в Америке братья и встретились. Полон оптимизма, Мишель звал Огюста на государственную службу.
   Отказ его огорчил.
   Прошлое осталось далеко позади, лишь изредка напоминая о себе. В конце 1833 года, будучи по делам в Кенигсберге, Огюст потратил три лишних дня, чтобы посетить маленький городок в соседней Польше. Там его не знали и не ждали. С трудом он разыскал пожилого ксендза, с еще бóльшим – убедил того нарушить молчание. Наконец патер Ян поверил странному гостю, и они вместе навестили кладбище на окраине.
...
   …Эту историю патер Ян вспоминать не любил. Ночь, громкий стук в дверь, растерянный голос сторожа. Старичок-инвалид молол чепуху: дескать, ключ от склепа ему пришлось выдать, потому что служба такая, но посмотреть надо, ибо здесь и до беды недалеко. Священник, когда понял, о чем речь, ахнул, схватил фонарь…
   Они опоздали.
   Дверь фамильного склепа была раскрыта настежь. Мертвое тело, еще не успев остыть, лежало на могильных плитах. В седых волосах блестели снежинки. Скрюченные пальцы вцепились в бронзовый ключ. Но незримые врата отверзлись сами, пропуская заблудившуюся душу.
   Баронесса Вальдек-Эрмоли приложилась к предкам своим.
   И вот – снова Россия. Ехать из Петербурга в Тамбов Шевалье не собирался. В одну реку дважды не входят! Но его уговаривали всей Академией. Еще бы! «Мсье! Вы же – живой свидетель Тамбовского Дива! Просим, умоляем…»
   – Тамбовское Диво – не метеорит. Это утка. Газетная, – решительно заявила фрекен Торвен. – Мне так батюшка сказал. И добавил, что если человека как следует ударить по голове, то он увидит не только Жеводанского Зверя, но и победу мировой революции. Батюшка знает, у него опыт.
   Шевалье не стал комментировать, ведя рассказ дальше.
   Его спутником оказался давний приятель Торвена – некий Познанский, известный переводчик и автор популярнейшего очерка «Пережившие Диво». Очерк вышел отдельной книгой в издательстве Сытина. Автор, правда, ограничился рассказами очевидцев. Собственные воспоминания он, к всеобщему удивлению, опустил – не иначе, готовил новую книгу.
   В Тамбове француза засыпали версиями. Метеорный град с Луны пробудил дремлющие свойства местной природы. Ядовитые миазмы привели к массовым галлюцинациям. Магнетическая флюидарность позволила видеть изнанку реальности…
   «Аномалия!» – сказали ученые.
   «Одурмания!» – с пониманием откликнулся народ.
   Пока его спутники записывали показания свидетелей, имя которым было легион, и бродили по лесу в поисках осколков Лунного Камня, Шевалье тайком заехал в Ключи.
   – Что такое «Ключи»? – заинтересовался Эрстед-младший.
   – Nogler, – перевел с русского на датский Эрстед-старший. – Такая деревня. Мы жили у тамошнего помещика. Я когда-нибудь расскажу тебе поподробнее, Андерс…
   С хозяином Шевалье не встретился – у Павла Ивановича Гагарина случился очередной приступ. Зато удалось перекинуться словечком с его братом. Константин Иванович был любезен, но о прошлом вспоминал без воодушевления. Суета, беготня, лишние толки.
   Легко ли жить в Диве по самые уши?
   Более всего Константина Ивановича расстроил внезапный отъезд князя Енгалычева. Что за моветон-с? Даже попрощаться не изволил, татарин! Шевалье кивал: да, вы совершенно правы. У него перед глазами стояла даже не могила, а так, ямка, в которой они с Эрстедом наскоро погребли останки китайца. Когда выстрел прервал обряд, на полу избы обнаружился не человек, а странная чепуха. Обгорелый скелетик, уродливый череп с кулачок. Тонкие косточки то ли рук, то ли лапок, изломанные спицы-ребра…
   Как выразился переводчик Познанский по другому поводу: «не мышонок, не лягушка, а неведома зверушка».
   Ямку-могилу Шевалье обошел десятой дорогой. Зато посетил иную – ухоженную, под мраморным надгробием. Будучи католиком, князь Волмонтович не имел права на место среди православных могил. Гостя, однако, уважили, отправив на вечный покой рядом с кладбищенской оградой – у самых ворот, под высокими старыми ивами. Белый мрамор, зеленая трава…
   И свежие цветы.
   Местные крестьяне отчего-то прониклись к покойному особой симпатией. Его гибель не связывали с Дивом или нашествием «монстров». В деревнях судачили, что добрый пан-поляк порешил себя из-за любви. Будто бы пришло письмо из далекой Польши прямо в Ключи, а в том письме сказывалось, что умерла его возлюбленная, прекрасная паненка Елена. Не выдержало сердце верного рыцаря Казимира, взорвалось гранатой. Вот и видят его лунными ночами на вороном коне рядом с белокурой всадницей – Еленой-невестой. Даже песню сложили о том, как приключилась в селе страшная беда – застрелился чужой человек, бесшабашная голова.
   Пришлось хоронить без пенья и ладана.
   – Фольклор, – отрезала фрекен Торвен. – Белоснежка и семь подземных троллей. Призрак Храброго Портняжки. Гере Эрстед! Не смешно ли в наши дни верить в такую ерунду?
   Отец и сын, не зная точно, кому задан вопрос, переглянулись.
   – Народные предания по-своему поучительны, – начал старший. – Обобщение векового опыта. Есть многое на свете, друг Горацио…
   – Вы слишком категоричны, Маргарет, – вздохнул младший.
   – И нет уж кожи на костях, нет каски, нет колета, лишь меч в руках скелета, – замогильным голосом продекламировала девушка. – Ришелье был прав, когда предлагал не выделять средства на гуманитарное образование. Из моего последнего пансиона меня выгнали из-за блюдца – самого обычного, мейсенского фарфора. С его помощью классная дама беседовала с духами, а мне вздумалось защитить основы материализма… Вы не станете возражать, гере Эрстед, если ваш сын покажет мне отдел флористики?
   Спорить никто не решился. Стуча каблуками, молодые люди отправились в долгий путь по винтовой лестнице, ведущей к подножию башни.
   – Блюдце, – задумчиво повторил Андерс Эрстед. – Бедная классная дама. А ведь у Торвена еще и сын растет! Кстати, о детях… Вы видели в Ключах того ребенка, Огюст?
   Шевалье вздрогнул. Мальчик трех лет от роду сидит на полу; в ручках – деревянная лошадка, крохотная, с ладонь. На стене – киот с образами. Огромные глаза Пресвятой Девы, прижимающей к груди Младенца…
   Рад бы забыть, да нельзя.
   – С маленьким Николя все в порядке, – преувеличенно бодро откликнулся он. – Он совершенно здоров. В развитии не отстает от сверстников. Зимой бегает в одной рубашке. Пытались надеть на него зипун, шапку – орет как резаный. Что ж, отстали. Тем паче он ни разу не простудился. Говорят, аппетит плохой. Ест очень мало – хлеб, чай, соленая рыба…
   – Внешность? Глаза? Сходство с отцом? С дедом?
   Шевалье честно старался вспомнить детское лицо. Тогда, в Ключах, ему почудилось… Он подумал… Нет, память молчала. Зато вдали, у края мира зазвенели хрустальные колокольчики.

– Это кто опять спешит
В нашу компанию, к Маржолен?
Это кто спешит сюда —
Гей, гей, от самой реки?

   – Нет, сходства я не заметил. Ребенок как ребенок. Вам не кажется, что мы сами заводим себя в тупик? Все-таки должна быть грань между наукой и шаманством. Металл, двигатель, электричество… В конце концов, вымерший мегалозаур! – все это есть, оно познаваемо…
   – А ваш Прекрасный Новый мир с ромбами и бассейнами – всего лишь сон, – смеясь, подхватил Эрстед. – Сюжет для баллады. У будущей графини фон Торвен наблюдалось психическое расстройство, излеченное методом шока. Бедняга Волмонтович страдал малокровием. Солнце же, как показывают многократные визуальные наблюдения, вращается вокруг Земли. Знаете, Огюст, в таком случае я предпочту остаться романтиком. Мир сложнее, чем это кажется нам. Жизнь не описать математическим методом, не разложить по пробиркам. Служить прогрессу – не значит замкнуться в границах сиюминутного Познания. Иначе мы возведем не Храм Науки, а очередное капище с фанатиками-жрецами и идолами, вымазанными кровью. Допустим, мы ошиблись. Допустим, вы – нелепый сновидец, а Воскрешение Отцов – мечта, сказка. Но разве такая мечта не вселяет надежду? Встретиться через века! Подняться над Временем, встать над Смертью? Я согласен работать на такую мечту, как Сизиф. Можно сказать, что камень раз за разом скатывается обратно. Но можно сказать, что мы раз за разом поднимаемся на вершину. Что вам больше нравится, Огюст?
   Он сорвал галстук, расстегнул ворот рубашки, шагнул к краю башни.
   – Смотрите! – рука его указывала вниз, на серебристую сферу. – Еще двадцать лет назад в это никто бы не поверил. Алюминиум не был даже сказкой. Теперь же мы видим своими глазами…
   – И с полным основанием можем поинтересоваться: а зачем это нужно?
   Академик Ханс Христиан Эрстед выбрался наверх, страдая одышкой.
   – Красиво и прочно – это первый ответ. Но за первым неизбежно следует второй. Сейчас эта идея совершенно безумна, поэтому я и позволил себе рискнуть. Желаете знать, что это будет?
   Усмехнувшись, академик глянул вверх, в зенит, в небесную синеву – и подмигнул замершему в ожидании Великому ветру.
   Отец всех ветров терялся в догадках.
...
Январь 2008 – январь 2009
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 [47] 48

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация