А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Екатерина Великая" (страница 39)

   Глава XXIV
   Зубов против Потемкина

   В шестьдесят с небольшим лет, несмотря на непрерывные хлопоты и заботы, Екатерина предстает перед всеми женщиной невысокого роста, плотного телосложения, с прямой осанкой, седеющими волосами и властным взглядом. «Я была чрезвычайно удивлена, увидев, что она мала ростом, – отметит госпожа Виже-Лебрен после приема во дворце. – Мне казалось, что она должна быть высокого роста, такой же большой, как ее слава. Она была довольно полной, однако лицо оставалось красивым… Печать гения, казалось, лежала на широком и очень высоком лбу ее. Глаза – добрые и умные, нос – правильной греческой формы, кожа свежая, а все лицо очень живое… Я сказала, что она была маленького роста, но в дни приемов, выходя с высоко поднятой головой и орлиным взором, с уверенностью, которую дает привычка повелевать, наконец, с тем величием, которое сквозило во всем, она казалась мне царицей мира».
   Даже очень недоброжелательно настроенный Массон, учитель математики великих князей, признает в «Тайных воспоминаниях о России», что императрица сочетает полноту с изяществом и высокомерный вид знатной дамы с чрезвычайной приветливостью. Ходит она медленно и мелкими шагами, с высоко поднятой головой и ясным взглядом, здоровается легким наклоном головы и, подавая придворному для поцелуя свою белую пухлую ручку, обязательно произносит несколько ласковых слов. «И вот тогда-то, – читаем мы в мемуарах Массона, – единство ее облика как бы распадалось и мы видели перед собой уже не великую Екатерину, а просто пожилую женщину, у которой во рту не хватало зубов, а голос был надтреснутым и невнятным. В нижней части лица было что-то грубое и даже жестокое, в светло-серых (?) глазах сквозила некая фальшивость, а складка на переносице придавала ей чуть зловещий вид».
   В будние дни одежда ее очень проста: широкое, свободного покроя платье из лилового или серого шелка, по так называемой «молдавской моде», с двойными рукавами, удобные туфли на низком каблуке. Бриллиантов в простые дни Екатерина не носит и все кокетство вкладывает в прическу. Зачесанные назад, слегка припудренные волосы открывают широкий и высокий лоб. В дни больших приемов она надевает корону с бриллиантами и платье «на русский лад» из ярко-алого бархата. Стремясь ограничить роскошь уборов и уничтожить влияние парижской моды, Екатерина велит придворным дамам носить такую же, далеко не всем идущую одежду. Тем пришлось отказаться даже от причесок а-ля королева или «бель-пуль», ибо указом от 22 октября 1782 года сооружения на голове высотой более двух с половиной дюймов запрещены. Строгость становится правилом. Двор Екатерины – это Версаль, но под русским соусом. «Здесь, – пишет граф де Дамас, – все похоже на красивый набросок, а не на совершенное произведение… У домов красиво выглядят только фасады, а люди, назначенные на какой-либо пост, плохо представляют себе, что и как они должны делать…
   Кажется, что азиатская одежда простого народа и французское платье высшего общества не дошиты до конца… Характеры всего лишь обузданы, но не смягчены… При дворе полно простушек, которые с удовольствием вернулись бы к себе в деревню, есть и бритые подбородки, которым до сих пор кажется, что с бородой-то было гораздо теплее…»
   Несмотря на указы, предписывающие большую скромность придворных одежд, столичная и провинциальная аристократия выставляет напоказ роскошь и беспечность, приводящую в изумление иностранцев. Следуя примеру императрицы, дворяне по своему желанию строят во всех уголках России бесчисленные дворцы, загородные домики, оранжереи, манежи и крепостные театры, высаживают «французские» или «английские» сады, заставляют рыть пруды и возводить гроты, дают праздники и балы с фейерверками. Излюбленные места таких безудержных сумасбродных забав – императорские дворцы в Царском Селе, Петергофе и Гатчине. Жизнь не по средствам становится правилом. Гардеробы ломятся от нарядов. Маршал Апраксин сшил себе более трехсот камзолов. Новоиспеченные дворянчики гордятся тем, что счет их чулок и туфель идет на сотни. Все соперничают в роскоши карет, породистости лошадей, блеске упряжи.
   Многие мелкопоместные дворяне влезают в долги и разоряются, лишь бы только сохранить привычный дом и прислугу. Желая удержаться на плаву, они продают или закладывают часть имений. Главная цель – казаться не хуже других. Становится модным иметь бесчисленную дворню. О влиятельности вельмож судят по количеству их ливрейных лакеев. У самых богатых число прислуги колеблется от трех до восьми сотен. Для дворянина средней руки приличным считается иметь около ста пятидесяти слуг. Бедные дворяне обходятся двадцатью. Большая часть этих слуг – привезенные барином из деревни крепостные крестьяне. Зачастую сам хозяин не знает слуг ни по имени, ни в лицо и лишь жалуется на их леность. Не получая никакого жалованья, эти люди за кров и стол выполняют самые различные обязанности. Среди них есть, разумеется, дворецкие, лакеи, посыльные, горничные, повара и поварята, кондитеры, булочники, истопники, судомойки, прачки, бельевщицы, швеи, вышивальщицы, кружевницы, кучера, берейторы, конюхи, грумы, привратники, швейцары, ночные сторожа, а в самых больших усадьбах – еще и портные, сапожники, шорники, аптекари, шуты, музыканты, актеры, певцы и художники. Да, даже актеры набираются из людского стада, которым владел барин. Прибывшие из-за границы учителя обучают и воспитывают самых талантливых крестьян. Слегка обтесав, их используют для развлечения хозяина и его гостей. Граф Каменский тратит тридцать тысяч рублей, чтобы поставить роскошный спектакль в своем театре. У графа Шереметева, в селе Кусково, есть труппа актеров и певцов, которой завидовала сама Екатерина. Желая отпраздновать подписание мира с Турцией, Лев Нарышкин воспроизводит в своем имении, с помощью статистов в военной форме, главные баталии прошедшей войны. Меломан Скавронский требует, чтобы слуги обращались к нему оперным речитативом.
   Вообще-то хозяева благоволят крепостным мастерам, потому что те являются одновременно и капиталом, и показателем высокого положения в обществе. Остальные же, как беззащитный скот, всецело зависят от воли господина, который может заставить работать до изнеможения, женить по своей воле, высечь кнутом или сослать за малейшую провинность. Запрещается только пороть до смерти. Даже самые сердечные помещики, обращавшиеся с крестьянами «по-старобытному», не хотят видеть в них полноценных людей. В глазах господ крепостные – это особый зоологический вид, представители которого, быть может, и имеют душу, но прав не имеют никаких. Самые просвещенные помещики без малейшего зазрения совести продают или закладывают крепостных. Петербургские и московские газеты печатают такие вот объявления, кажущиеся сегодня дикими: «Продается парикмахер, да с ним четыре короба кроватных, один пуховик, одна перина и прочие домашние вещи». Или такое: «Продается девка шестнадцати лет, доброго поведения, и еще карета, совсем мало езженная». Цены не слишком высокие. Породистая собака стоила две тысячи рублей, тогда как крестьянин идет за триста, а девушка-крестьянка – меньше чем за сотню. Можно купить даже ребенка, всего за несколько копеек. Зато цена хорошего повара или музыканта доходила порой до восьмисот рублей. Подобная торговля живым товаром особенно расцветает с началом царствования Екатерины. И это ничуть не смущает императрицу, несмотря на лучезарный блеск ее либеральных идей. Более того, она с удовольствием дарит целые деревни тем, кого хочет вознаградить за политическое, военное или амурное усердие. Таким образом успела она раздать более восьмисот тысяч «душ». Да, фавориты – дорогое удовольствие. Пользуясь сведениями, полученными от «хорошо информированных лиц», французский дипломат Ж. Кастера составил примерный список альковных расходов императрицы.
   Деньгами, крестьянами, землями, дворцами, бриллиантами, дорогой посудой и пенсиями получили:
...
   пятеро братьев Орловых – 17 млн. рублей
   Высоцкий (второстепенный фаворит) – 300 тыс. рублей
   Васильчиков – 1 млн. 110 тыс. рублей
   Потемкин – 50 млн. рублей
   Завадовский – 1 млн. 380 тыс. рублей
   Зорич – 1 млн. 420 тыс. рублей
   Римский-Корсаков – 920 тыс. рублей
   Ланской – 7 млн. 260 тыс. рублей
   Ермолов – 550 тыс. рублей
   Мамонов – 880 тыс. рублей
   братья Зубовы – 3 млн. 500 тыс. рублей
   Текущие расходы фаворитов с начала царствования – 8 млн. 500 тыс. рублей
Итого 92 млн. 820 тыс. рублей
   Во французских деньгах эта сумма составляет, по тогдашнему обменному курсу, 464 миллиона турских ливров.[147] Этот потрясающий реестр в основном совпадает с подсчетами, сделанными по тем же статьям расходов английским послом Гаррисом в донесении, направленном в 1782 году. Как бы в ответ на эти списки, показывающие расточительность Екатерины в любовных делах, она подводит в одном из писем к Гримму итог своих политических достижений:
...
   создано новых губерний – 29
   построено городов – 144
   заключено соглашений и договоров – 30
   одержано побед – 78
   принято указов о законах или учреждениях – 88
   принято указов об облегчении жизни народа – 123
Итого 492
   Она с гордостью противопоставляет этот итог подсчетам другого рода. Что значат некоторые расходы, которые она позволяет для собственного удовольствия, по сравнению с неисчислимыми преимуществами, каждодневно получаемыми Россией от ее правления? Ее характер никогда не позволит ей признать свою неправоту. Уже то, что она правит, оправдывает все ее решения. «Нет ничего удивительного, – пишет она в „Записках“, – что из государей России многие были тиранами. Эта нация от природы беспокойна, неблагодарна и полна очернителей и людей, которые под предлогом усердия стараются лишь обернуть себе на пользу то, что им подходит».
   Она не «тиран», но хочет, чтобы ей слепо подчинялись. И, если возможно, подчинялись с охотой. И имели при этом французские манеры. Ее двор открыт для всех. По отзывам шведского путешественника графа Штернберга, перед появлением императрицы аудиенц-зала дворца представляет собой картину пестрой и шумной толпы. Все языки Европы и Азии сливаются в разноголосый гул, слышна французская, русская и немецкая речь. Только лица, внесенные в специальный список, могут переступить порог зала, однако список этот весьма обширен. Хотя кто угодно может присоединиться к толпе: достаточно иметь шпагу на боку, чтобы войти в двери тронной залы, по бокам которой стоят два офицера-гвардейца в полной парадной форме, в серебряной кирасе с выбитым на ней императорским орлом, в серебряном шлеме, с султаном из черных перьев, с неподвижным взглядом и ружьем к ноге. При появлении Екатерины разговоры стихают, спины склоняются. Поверх платья императрицы а-ля рюс, через плечо – ленты орденов Александра Невского, Святого Владимира и Святой Екатерины; с одной стороны – орденская лента со звездой Андрея Первозванного, а с другой – Георгиевская, тоже со звездой. Это высшие награды империи. Она знает в лицо большинство присутствующих. Живой взгляд ее переходит от одного гостя к другому. Она еще не отказалась от сопровождения молодыми людьми. По свидетельству Энгельгардта, племянника Потемкина, еще никогда так много молодых и жаждущих получить теплое местечко щеголей не увивалось вокруг нее. Они толпятся в часовне, в салонах, в садах, дарят ей свои улыбки, как дарят цветы. Почти все они – выходцы из небогатых дворян, но строят далеко идущие планы. Каждый рассчитывает своей приятной внешностью привлечь внимание стареющей, но неисправимой собирательницы сердец. Но пока она еще не думает о замене действующего фаворита Мамонова, «балованного ребенка» или «Красного мундира», как его прозвали. Однако после четырех лет усердной службы Мамонов испытывает усталость от царственной любовницы и скуку, которую даже не считает нужным скрывать. Напрасно Екатерина осыпает его подарками, окружает заботой, старается развить в нем художественный вкус и даже назначает директором эрмитажного театра, напрасно пытается приобщить его к выработке политических решений – ничто не может развлечь его, он болен неизлечимой меланхолией, жалуется на недомогание, страдает от приступов удушья, падает в обморок от малейшего строгого слова, короче, чувствует себя хуже, чем пленник в тюремном застенке.
   В один из таких дней Мамонов упрекает Екатерину в «холодности» и настойчивее, чем всегда, говорит о снедающей его болезненной тоске. Что же делать? Он дошел до крайности. Он просит совета у той, что сделала его богатым. Она понимает, что Мамонов хочет вновь обрести свободу. «Раз уж расставание стало необходимым, – говорит она, – я подумаю о твоей отставке». Как всегда, Екатерина предпочитает ясность, когда дело идет об отношениях между людьми. Нет ничего более отвратного, чем связь, тянущаяся по привычке и в слезах. Продумав целую ночь, Екатерина посылает Мамонову записку, в которой уверяет, что он может уйти, сохранив «блестящее положение», и даже подумывает о том, как бы получше устроить его, женив, например, на дочери очень богатого и знатного графа Брюса: «Ей только тринадцать лет, но она уже сформировалась, я это знаю». Вместо того чтобы обрадоваться, Мамонов ответил Ее величеству таким письмом: «У меня дрожат руки, и, как я Вам уже писал, я один, у меня здесь никого, кроме Вас… Я не соблазнюсь ни богатством, не стану ничьим обязанником, кроме Вас, а не Брюса. Ежели вы желаете заложить основу моей жизни, позвольте мне жениться на княгине Щербатовой, фрейлине… Да будет Бог судьей тем, кто привел нас к тому, что мы есть… Целую Ваши ручки и Ваши ножки, и не вижу сам, что я пишу». Объяснившись подобным образом письменно, он поспешил к императрице, простерся перед ней и, дрожа и со слезами, признался, что влюблен уже целый год во фрейлину Дарью Щербатову и обещал на ней жениться. Для Екатерины это – удар в самое сердце. Больше всего ее ранило не признание вины, а то, что она позволила водить себя за нос человеку, которому верила. Вся эта комедия с приступами лихорадки и обмороками разыгрывалась лишь для того, чтобы побыстрее забраться в постель к Щербатовой! Уж у этой-то двадцатишестилетней девицы он уж наверняка не отговаривался упадком сил! И она получала от него все то, в чем на протяжении целых месяцев отказывалось императрице России! Ну да ладно. Екатерина не злопамятна. Пусть они женятся, раз пришлись друг другу по вкусу. Через день, вечером, она вызывает к себе любовника вместе с той, которую он избрал себе в жены, и прилюдно объявляет об их помолвке. Стоя на коленях перед государыней, молодые получают благословение и, плача, выслушивают пожелания счастья и благополучия. В конце церемонии Мамонов и фрейлина приходят в такое волнение, что им едва не делается дурно. Екатерина по-матерински смотрит на них и, по своему обыкновению, обещает им всяческие блага. Однако за несколько дней до того, в присутствии секретаря Храповицкого, она дала волю горькому чувству обиды старой, брошенной любовницы. Храповицкий тщательно заносит их разговор в «Дневник». Прервав чтение какого-то доклада, Екатерина вдруг воскликнула: «Восемь месяцев я его подозревала!.. Он меня сторонился… Он постоянно оставался у себя из-за приступов удушья. И потом, именно в такие дни он начинал говорить об угрызениях совести, заставлявших его страдать и делавших невозможным продолжение совместной жизни. Предатель! Его душила другая любовь, его душило двоедушие! Но раз уж он не мог себя перебороть, так почему же не признался во всем откровенно?.. Он не может представить себе, что я пережила!» – «Все удивились, что Ваше величество дало согласие на этот брак!» – заметил Храповицкий. «Бог с ними! – сказала Екатерина. – Я желаю им быть счастливыми… Но вы видите: я им простила, я разрешила их союз, они должны быть в восторге, и что же? Они оба плачут. Ах! Старая нежность еще в нем не умерла. Уже больше недели он повсюду провожает меня взглядом!»
   Венчание было совершено поспешно в дворцовой часовне. По обычаю, принятому для фрейлин, нарядом невесты занимается сама императрица. Мамонов получает сто тысяч рублей и новое имение с тремя тысячами крепостных. Именно туда, едва успев обвенчаться, вихрем улетают молодые. Именно там уже понесшая стараниями экс-фаворита экс-фрейлина разрешится от бремени.
   Еще не отойдя от волнений неудачного любовного приключения, Екатерина рассказывает обо всем в письме к Потемкину: «Я никогда не была никому тираном и ненавижу насилие». Из своего далека Потемкин сочувствует ей. Конечно же, именно он представил «балованного ребенка» императрице. Однако очень скоро именно он и посоветовал ей «расплеваться с ним». Мамонов не достоин ничего, кроме презрения, потому что не сумел сохранить «свой пост». «Я никогда не обманывался на его счет, – пишет Светлейший князь Таврический. – Это смесь безразличия и себялюбия. Тут он был почище Нарцисса. Думая только о себе, он требовал все, не давая ничего взамен».
   За некоторое время до всех этих событий Екатерина так определяет свое душевное настроение в послании к Гримму: «Ученица госпожи Кардель[148] нашла, что господин Красный мундир более достоин жалости, нежели гнева, и уже наказан, на всю жизнь, самой глупой из страстей, что не настроила людей в его пользу и выставила его неблагодарным, и поэтому, к удовольствию всех заинтересованных лиц, как можно скорее покончила с этим делом… Судя по всему, дела в этой семье идут совсем нехорошо». И действительно. Мамонов очень быстро понял, что в погоне за тенью он выпустил крупную добычу. Прелести супружества не могут заменить знаки высокого почтения, которое оказывалось ему, когда он был официальным фаворитом императрицы. Он пишет Ее величеству, что невыносимо страдает после их расставания и что единственное его желание – вернуться в Санкт-Петербург и вновь обрести с ней то тепло, которого ему сегодня так не хватает. И как всегда, искушенная в политических делах Екатерина позволяет убаюкать себя несбыточными мечтаниями о любви. И в шестьдесят лет она сохранила воображение и наивность молоденькой девушки. Один-единственный взгляд в зеркало мог бы ее отрезвить, но… она по-прежнему думает, что даже с морщинами, беззубой улыбкой и опустившимся бюстом она может быть желаннее, чем молодая жена. Расчувствовавшись, она говорит Храповицкому: «Я его знаю, он не может быть счастлив». Однако Екатерина отказывается возобновить связь: «Пойти с ним в сад и видеть в течение четырех часов – это одно, а жить с ним – это совсем другое».[149] По этой причине она в письме отвечает на домогательства Мамонова советом подождать год, прежде чем она разрешит ее увидеть.
   В тот момент, когда Екатерина писала эти строки, она отнюдь не чувствовала себя покинутой и одинокой. Еще до того, как протеже Потемкина, Мамонов, официально прекратил исполнение обязанностей, враждебная Потемкину партия – Чернышевы, Румянцевы, Салтыковы – постаралась поскорее найти ему замену. Необходимо было опередить Светлейшего и подобрать фаворита, который не плясал бы под его дудку. Очень многие стремились занять это место, так что недостатка в выборе не было. В мгновение ока наперсница и обычная прислужница Екатерины в таких делах, Анна Нарышкина, втолкнула счастливого избранника в покои императрицы. Звали его Платон Александрович Зубов. Было ему двадцать два года. Он служил поручиком в гвардейском полку, и Екатерина знает его уже давно. Она взяла его под свое покровительство, когда он был еще одиннадцатилетним мальчиком. Впоследствии она отправила его на учебу за границу. В тот вечер она увидела Зубова в новом свете. Он понравился, он принят, он ужинает с государыней при свечах, а наутро получает десять тысяч рублей и несколько колец. Одно из них попадет к лакею Ее величества, дабы снискать его расположение. В течение недели после своего возвышения Платон Зубов назначается личным адъютантом императрицы. Он дарит Анне Нарышкиной, вставившей, так сказать, его ногу в стремя, украшенные драгоценностями часы. «Теперь, – пишет Массон, – можно видеть, как он запросто идет под руку с императрицей, в большой шляпе с перьями, затянутый в новый мундир, а за ним почтительно следуют сановники империи. Еще вчера он толкался в их приемных. Однажды вечером, после карточной игры, Екатерина отпустила придворных и прошла в спальню, сопровождаемая туда только фаворитом». Она так им удовлетворена, что даже пишет Потемкину: «Я вернулась к жизни как муха, до этого окоченевшая от холода». Большая, беспокойная, жужжащая и жадная до мяса шестидесятилетняя муха. На этот раз кусочек ей попался чрезвычайно аппетитный. Платон Зубов несомненно выделяется красотой в портретной галерее молодых фаворитов императрицы. Его лицо с тонкими чертами, нежно обрисованным ртом, мягкими темными волосами и глубоким взглядом отмечено аристократической соразмерностью линий и беспечной уверенностью. У него средний рост, зато, по выражению Массона, он «гибок, подвижен и ладно сбит».
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 [39] 40 41 42 43 44 45 46

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация