А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Екатерина Великая" (страница 37)

   Через Курск, Орел, Тулу, Москву с бесчисленными приемами, балами, представлениями и фейерверками императрица приближается к столице. Дни стоят жаркие, переезды изматывающе тяжелы. Сидя вместе с Фитц-Гербертом в карете Ее величества, Сегюр вдруг в какой-то момент увидел, что она задремала. Он негромко продолжал беседу с английским послом об американских делах. По мнению того, американская революция, лишившая британскую корону тринадцати колоний, все же была, по здравом рассуждении, скорее выгодна, чем убыточна для его страны. Ведь уже через короткое время избавленный от расходов по управлению далекими землями Лондон заработал немало денег, торгуя со своими бывшими владениями. В продолжение всего разговора императрица даже не приоткрыла век и ровно дышала, склонив голову набок. На следующий день она отвела Сегюра в сторонку и сказала ему: «Вчера у вас с Фитц-Гербертом был самый невероятный разговор, и я не понимаю, как, будучи столь умным человеком, он мог отстаивать столь странную позицию». И когда Сегюр удивился – как это она все услышала, хотя, казалось, спала, Екатерина с живостью ответила: «Я не хотела открывать глаза. Мне было страшно любопытно послушать продолжение вашего разговора. Я не знаю, думает ли Георг III так же, как и его посол, но я хорошо знаю, что если бы потеряла, как он, безвозвратно одну из отобранных провинций, то пустила бы себе пулю в лоб из пистолета». И еще одно высказывание Екатерины удивило того же Сегюра. Он был рядом с ней, когда доложили о приходе губернатора, виновного в том, что в его губернии ничего не было предпринято для борьбы с голодом. «Надеюсь, – сказал при этом канцлер Безбородко, – что Вы, Ваше величество, принародно сделаете ему суровый выговор, которого он заслуживает». – «Нет, – ответила Екатерина, – я подожду, пока он останется со мной один: я люблю награждать и хвалить громко, а ругать тихо».
   Итак, поход приближается к концу. Екатерина раздает своим попутчикам специально выбитые медали, на которых с одной стороны – профиль императрицы, а с другой – маршрут ее путешествия в Крым. Одна из надписей говорит, что эта поездка приурочена к двадцатипятилетию ее царствования, а другая – что она предпринята ради «общественного блага».
   Когда Екатерину спрашивают о впечатлениях от этой поездки, она с иронией в голосе отвечает: «Я лично видела, как горы Тавриды тяжелой поступью шли нам навстречу и склонялись в реверансе. Тот, кто не верит, может отправиться туда и посмотреть, сколько новых дорог мы там проторили! Вместо обрывистых скал он увидит повсюду пологие склоны».
   22 июля 1787 года, после шестимесячного отсутствия, Екатерина возвращается в Санкт-Петербург. Кареты разъезжаются, и, вырвавшись из «феерического круга», каждый из путешественников с трудом возвращается в серую повседневную жизнь. «Опять пришлось вернуться к сухим политическим расчетам», – меланхолично замечает Сегюр. Екатерина едет в Царское Село, где рассчитывает провести самые жаркие дни августа. По дороге ее ожидает радостная встреча: внуки Александр и Константин, вместе с Лагарпом, выезжают ей навстречу и сопровождают до летней резиденции. Ни одна триумфальная арка не доставила ей столько радости, как вид раскрасневшихся от любопытства мальчишеских лиц. Дети засыпали ее вопросами о землях, которые она повидала, а Екатерина, в свою очередь, с такой же заинтересованностью расспрашивает их, как идет учеба. Встреча с великим князем Павлом не была столь же веселой. Он по-прежнему желчен и хмур. Его жена, великая княгиня Мария, ожидает шестого ребенка.
   Бурлит котел большой политики. Надо немедленно приступать к делам. Иосиф II засыпает Екатерину посланиями, в которых умоляет умерить свои виды на Турцию. Она отвечает уклончиво: в том краю земли пахнут порохом. Одновременно Екатерине надо узнать и о намерениях Густава III, шведского короля, чьи планы кажутся ей подозрительными. И еще – успокоить Англию, раздраженную торговым соглашением между Россией и Францией. Нельзя забыть и о Пруссии, чьи новые притязания на Польшу требуют серьезного изучения. «Я работаю как лошадь, – пишет она Гримму, – и четырех секретарей мне уже недостаточно». Все решения зависят от нее. Окружающие ее министры – это не более чем дрожащие отражения ее мыслей. У нее одной в голове умещается целая Европа. Однажды вечером, когда она рассказывает о своем «санкт-петербургском кабинете», где решается столько мировых вопросов, де Линь говорит: «Я не знаю кабинета меньшего, чем тот, в котором лишь несколько дюймов: он тянется от одного Вашего виска до другого и от переносицы до корней волос!»

   Глава XXIII
   Войны

   Как и следовало ожидать, путешествие Екатерины в Крым вызвало в Константинополе ярость, которую британский, прусский и даже французский послы сразу же постарались еще более разжечь. Несмотря на успокоительные заверения императрицы, Абдул-Хамид считает, что маневры русского флота и сухопутной армии в этой, недавно вырванной из-под его власти области наносят ему личное оскорбление. Таврия, полагает он, уже не место райских наслаждений, а исходная позиция для военных походов, орудие войны, нацеленное в самое сердце Турции. Он спешно собирает войска. Сегюр с иронией говорит изображающей по этому поводу возмущение Екатерине: «Представьте себе, что султан, в окружении своих сановников, в сопровождении могущественного союзника, вдруг появился под Очаковом во главе огромного флота и стопятидесятитысячной армии; разве удивительно, что вы приняли бы меры предосторожности?» Сегюр получил от своего правительства распоряжение сделать императрице официальное предостережение. Она слушает посла невнимательно, подшучивает над его приятельскими отношениями с бородачами в чалмах и в конце концов дает ему прозвище «Сегюр-эфенди».[143] Ей непонятно, почему большинство западных государств, вместо того чтобы поддерживать христианские народы Европы, встают на сторону азиатских мусульман. Неужели эти так называемые цивилизованные страны так боятся возвышения России, что готовы продать душу дьяволу, лишь бы только этому помешать? Впрочем, Франция Людовика XVI – страна политически больная, и с ее настроениями можно не считаться. Да, в случае войны Англия и Пруссия покажут зубы – но не двинутся с места. Ах, если бы только Австрия могла побыстрее покончить со своими затруднениями в Нидерландах и оказать решительную поддержку России! Итак, мудрость подсказывает Екатерине, что не следует торопиться поджигать запальный шнур, тем более что в восточных районах свирепствует голод, а русская армия и флот, хотя и блистают на парадах, еще не готовы вести боевые действия. Все надо перестраивать, оснащать, приучать к дисциплине, обучать, снабжать… В это время французские офицеры работают над приведением турецкой армии в современный вид, а русские эмиссары проникают на Балканы, в Египет, в Сирию, чтобы за деньги приобрести там дружбу местных властей. Екатерина надеется, что султан, устрашенный недавней демонстрацией русского могущества в Крыму, сдержит порыв ярости и не решится атаковать, позволив тем самым Потемкину серьезно подготовиться к делу. Однако Абдул-Хамид, по-видимому, хорошо обо всем осведомлен и вручает Булгакову, русскому послу в Константинополе, ультиматум с требованием возвратить Крым. Булгаков, разумеется, отказывается – и тут же оказывается в Семибашенной крепости. Это война! Англия и Пруссия встают на сторону Порты, Франция заявляет о нейтралитете, враждебная России Швеция выжидает «благоприятного момента», а замечательный, чудесный попутчик Иосиф II пишет Екатерине: «Я бесконечно сожалею о том, что в эту минуту мы не находимся в Севастополе, откуда направились бы к Константинополю поприветствовать пушечными выстрелами султана и его неразумных советников».
   Однако, несмотря на эти выражения дружбы, Екатерина испытывает беспокойство. Ее секретарь Храповицкий часто видит, как, сжав ладонями лоб, она сидит с отсутствующим видом, усталая, отрешенная от всего. Она предчувствует, что война не будет легкой. Турки будут вести священную борьбу против неверных. Великий визирь прошел по улицам Константинополя под знаменем Магомета, призывая народ не жалеть своей крови для торжества правого дела. С русской же стороны к недостаткам в организации и оснащении сухопутных и морских сил теперь еще прибавились и распри среди высшего командования. Опытным генералам, таким, как Суворов, Репнин, Румянцев, было противно получать приказы от какого-то Потемкина, еще никак не проявившего себя на полях сражений. Однако именно от него зависит исход войны. По воле императрицы он одновременно носит звания фельдмаршала и генерал-адмирала. И именно в этот момент на него накатывает волна хандры и душевного упадка. Кажется, что подготовка путешествия в Крым высосала из него все силы, не оставив ничего, с чем он мог бы, после милых сердцу фантазий, вступить в борьбу с суровой правдой войны. «Представление окончено, занавес опущен. Директор театра спит», – пишет принц де Линь.
   В тот момент, когда фанатики-турки неистово штурмуют крепость Кинбурн, Потемкин советует Екатерине подписать мир, пока еще не поздно. Изумленная таким позорным отступлением перед возникшим препятствием, Екатерина старается подбодрить князя Таврического. «Укрепи твой дух и душу перед лицом всех этих трудностей, – пишет она ему, – и будь уверен, что, благодаря терпению, ты с ними справишься; однако слабостью будет, если, как ты пишешь, презришь свои способности и исчезнешь». В октябре 1787 года Суворов разбивает турок на Кинбурнской косе. Враг понес значительные потери. Екатерина вздыхает с облегчением: если бы Кинбурн пал, то сохранить Херсон было бы невозможно. Весь слабый и незащищенный юг был бы открыт для стремительного натиска завоевателей. Однако русский флот в это время жестоко пострадал от длившейся пять дней бури. И снова Потемкин в отчаянии. И Екатерине опять приходится его встряхнуть: «Я тебя совсем не понимаю: почему мы должны отказаться от приобретенных нами преимуществ? Когда человек на коне, неужели он спешится, чтобы идти пешком?» И видя, что он по-прежнему намерен увести флот и оставить Крым, Екатерина взрывается: «Что это все значит? Конечно, эта мысль пришла тебе в первый момент, когда ты подумал, что флот погиб! Однако что станет с флотом после отступления? И как же можно начинать кампанию, уходя из области, которая вне опасности? Лучше уж напасть на Очаков или Бендеры, превратив в наступление то отступление, которое, как ты сам говоришь, нам менее выгодно. К тому же, как я думаю, ветер дул не только против наших кораблей! Смелее! Смелее! Я пишу это как моему лучшему другу, моему питомцу и ученику, который временами бывает решительнее, чем я сама, но в сей момент во мне больше мужества, потому что ты болен, а я себя чувствую хорошо… Я думаю, что ты нетерпелив, как пятилетний ребенок, тогда как дела, что тебе поручены, требуют в настоящее время несокрушимого терпения».
   Несмотря на это ободряющее послание, в котором нежность сочетается с твердостью, Потемкин медлит. Похоже, он впал в зимнюю спячку, его основной целью стало не взятие Очакова, а забота о сохранении людских жизней. Он много занимается солдатским бытом, смягчает дисциплину, приказывает офицерам сократить палочные наказания и полностью изменяет военную форму. Старые неудобные мундиры, высокие сапоги и тяжелые кивера заменяются на удобные шинели, низкие сапоги и легкие кивера. Он приказывает также, чтобы солдаты обрезали «крысиные» косички и больше не пудрили волос, стричь которые теперь надлежало коротко. «Разве это солдатское дело – завивать волосы, да напудривать, да заплетать? – говорил он. – К чему солдатам папильотки? Каждому понятно, что для здоровья полезнее голову мыть да волосы расчесывать, вместо того чтобы набивать их пудрой, жиром, мукой да булавками, да заплетать их. Прическа солдата такой должна быть, дабы, вставши утром, он был уже готовым». Этот новый устав был с радостью воспринят в армии, а императрица издала указ с выражением высочайшего удовлетворения. В то же самое время она не перестает жаловаться на недостаток боевого, наступательного духа у своего фельдмаршала. С необъяснимым упрямством Потемкин не позволяет Суворову развить первоначальный успех. Стратегия Потемкина состоит не в штурме, он рассчитывает на осаду, на истощение соперника, и тогда возмущенный Суворов отвечает ему: «Крепость не возьмешь, только глядя на нее». Екатерина тревожится: «Что с Очаковом?», «Возьмете ли вы Очаков?», «Когда возьмете Очаков?» Неужели он забыл цели, во имя которых была начата война? Неужели он хочет, чтобы враг захватил Крым? И все же, несмотря на эти заботы, она не перестает беспокоиться о здоровье своего ленящегося великана. «В настоящий момент, мой дорогой друг, – пишет она ему, – Вы уже не частное лицо, которое живет и делает, что ему захочется. Вы принадлежите государству, Вы принадлежите мне. Вы должны, и я Вам приказываю, беречь Ваше здоровье». Или еще: «Посылаю тебе целую аптечку моих снадобий и от всего сердца желаю, чтобы ни одно тебе не понадобилось… Во второй посылке находится лисья шуба и соболья шапка, чтобы холод не наделал тебе вреда… Лавровый венок будет готов только через две недели».
   В июне 1788 года, после тяжелых поражений турецкого флота в двух сражениях подряд, русская эскадра смогла, наконец, обложить Очаков с моря, предоставив тем самым Потемкину случай завладеть крепостью под прикрытием мощного огня сухопутной артиллерии. Но даже сейчас, имея возможность взять крепость одним ударом, Потемкин остается глух к мольбам Суворова и продолжает вести неспешную осаду.
   В это время взор Екатерины обратился к другой точке на карте России, на этот раз не на юге, а на западе. Считая, что его соседка-императрица уже достаточно увязла в войне с турками, шведский король Густав III вдруг вспоминает, что он союзник Порты, и объявляет войну России. Он рассчитывает на военные успехи, чтобы поднять свой престиж в глазах шведского дворянства, все еще не признававшего его власть над страной. Германия и Англия поддерживают его воинственные намерения. Франция их не одобряет. Ультиматум короля Швеции, которого Екатерина в шутку называет «братец Гу», настолько нагл, что Сегюр считает его совершенно «безумным». «Мне кажется, – говорит он Екатерине, – что, убаюканный обманчивыми мечтами, шведский король вообразил, что он уже выиграл три большие баталии против Вашего величества». – «Даже если он выиграет три большие баталии, господин граф, – с жаром отвечает Екатерина, – даже если он станет хозяином Санкт-Петербурга и Москвы, я сумею показать ему, что может совершить твердая характером женщина, стоящая во главе мужественного и преданного народа, даже на обломках великой империи».
   Желая высмеять противника, Екатерина велела поставить в эрмитажном театре комическую оперу своего сочинения «Неудачливый вояка», в которой Густав III выведен в виде карлика в слишком большом, спускающемся до живота шлеме и в огромных, доходящих до пояса сапогах. Инвалид – комендант русской крепости, действуя одними только своими костылями, обращает в бегство этого вояку. Недоумевающие дипломаты присутствуют на спектакле, и Екатерина догадывается, слушая их вымученные поздравления, что они разочарованы ребяческим характером ее насмешек. Но ведь надо же ей излить на кого-то свою желчь, когда страна сражается на двух фронтах под недоброжелательными взглядами великих европейских держав. Желая достичь поставленных целей войной на юге, она была вынуждена отозвать с севера лучшие войска, так что северная столица представляет собой легкую добычу для шведов. К счастью, новый флот, который она хотела послать на Черное море вокруг Европы, еще не успел покинуть Балтику.
   Екатерина поручает поступившему на русскую службу принцу Нассаускому организовать морские операции на этом участке. Подчиняющийся непосредственно императрице бесстрашный и умелый адмирал Грейг должен попытаться рассеять шведскую эскадру. Итак, на море появилась какая-то надежда, но на суше дела идут плохо. Русские войска разбиты, крепость Нейшлот захвачена неприятелем, Густав III идет походом на Фридрихсгам. Дорога на Санкт-Петербург открыта. Уверенный в своей победе, Густав III объявляет, что даст в Петергофе бал для придворных дам, что прикажет отслужить благодарственный молебен в Петропавловском соборе и сбросит с пьедестала статую Петра Великого. Столица в панике.
   В то время как сержанты-вербовщики хватают и спешно вербуют в солдаты дворовых и мастеровых людей, самые безрадостные слухи ходят по петербургским гостиным. Говорят, что город будет оставлен, что шведы готовятся устроить резню. Растерянные департаментские чиновники пакуют архивы. Ценности складываются в ящики и грузятся на повозки. Двор ждет приказа императрицы об отъезде в Москву. Те, кого служебные обязанности не удерживают на месте, уже в беспорядке отправляются в путь. Пешком, верхом или в каретах и богатые и бедные бегут от одной и той же опасности. Екатерина никого не удерживает. Она даже шутит: «Да, надо признать, что Петр I построил столицу уж очень близко от Швеции!» Намеревается ли она сама уехать? Ведь не может же она подвергать себя опасности оказаться в плену! Однако подобает ли ей, наследнице и продолжательнице дела Петра Великого, склонить голову перед теми самыми шведами, которых он разбил под Полтавой? Не зная ничего о намерениях императрицы, иностранные послы колеблются: должны ли они готовиться к бегству со всеми своими бумагами или оставаться на месте вплоть до сдачи города? Посланный делегатом Сегюр является в Зимний дворец, чтобы разузнать, каковы планы Ее величества на сей счет. Екатерина спрашивает, что говорят о ней в городе, Сегюр осмеливается сказать: «Везде утверждают почти что наверняка, что этой или следующей ночью Ваше величество отправится в Москву». С невозмутимым видом императрица интересуется: «И вы этому поверили, господин граф?» – «Сударыня, – отвечает ей Сегюр, – источники, из которых исходит этот слух, кажутся очень достоверными, и только ваш характер заставляет меня сомневаться». Гордо подняв голову, Екатерина всем своим уверенным видом еще раз удивляет встревоженного посла. Плохие вести последних дней ничуть не поколебали ее веру в конечную победу. Да, она велела собрать по пятьсот лошадей на каждой станции по московской дороге, но только лишь для того, чтобы ускорить прибытие подкреплений, необходимых для защиты Санкт-Петербурга. «Так сообщите же вашему двору, – говорит она Сегюру, – что я остаюсь в моей столице и выйду из нее лишь на бой со шведским королем».
   Такое настроение императрицы кажется Сегюру не более чем бравадой, однако события показали, что она была права. Настигнув вражеский флот, адмирал Грейг оттеснил его и запер в порту Свеаборга. Среди шведского дворянства растет недовольство. Раздосадованные офицеры обвиняют Густава III в том, что он объявил войну, не посоветовавшись с риксдагом. Эта оппозиция, известная под именем Аньяльского союза, полностью останавливает движение захватчиков на Россию. Честолюбивый замысел Густава III, по-видимому, сорван.
   Екатерина несказанно обрадована такой измене в рядах противника. «Если бы король был иным человеком, то его можно было бы пожалеть, – говорит она. – Но что делать? Раз уж мы в силах, то надо воспользоваться случаем, чтобы принудить противника к сдаче». Она позволяет сыну, которому не дает покоя слава Фридриха II, принять участие в военных операциях против Швеции. Однако Екатерина поручает его неусыпным заботам генерала Мусина-Пушкина, так что в скором времени великий князь Павел, которому надоела такая опека, возвращается в Санкт-Петербург. В глазах общества он тем самым еще раз показал свою бездарность. И, как всегда, ответственность за свою неудачу Павел перекладывает на мать. Он подозревает Потемкина в интригах, из-за которых его, Павла, послали на северный фронт, а не к нему, на южный.
   А именно Юг начинает в это время просыпаться. Проведя все лето 1788 года в безуспешных мелких стычках, Потемкин, наконец, решает пойти на генеральный штурм Очакова. Суворов тяжело ранен. Увлеченный жаром битвы, Потемкин действует с бесстрашием молодого офицера, жаждущего славы. Желая еще более подбодрить солдат, он обещает им отдать город на разграбление. 6(17) декабря 1788 года назначается штурм. Солдаты под огнем лезут на укрепления, ведут рукопашные бои на улицах, захватывая дом за домом, убивают, жгут, насилуют. В этой бойне погибло шестьдесят тысяч турок и двадцать тысяч русских. Добыча победителей огромна, но самый ценный трофей – изумруд величиной с куриное яйцо – Потемкин посылает Екатерине. Доставить добрую весть императрице поручается полковнику Бауеру. Он прибывает в столицу среди ночи, императрице нездоровится, она уже спит. Полковник передает послания фавориту Мамонову, и тот, взволнованный новостями, будит свою любовницу. Слезы радости катятся из ее глаз. Наутро она говорит: «Я была больна, но радость меня излечила». Награды дождем сыплются на посланца, на князя Таврического, на офицеров и солдат. Поэт Державин сочиняет знаменитую оду:
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 [37] 38 39 40 41 42 43 44 45 46

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация