А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Екатерина Великая" (страница 17)

   В три часа ночи царица и штаб останавливаются в бедном постоялом дворе «Красный Кабачок». Солдаты с рассвета на ногах, им надо отдохнуть. Ей – нет. Окружающие уговорили ее прилечь. Она ложится рядом с княгиней Дашковой на узеньком жестком матрасе. Но спать она не может. Думает, что делает Петр? Собрал ли он войска, чтобы бросить их на повстанцев? Утвердился ли он в Кронштадте, прежде чем адмирал Талызин достиг этого гарнизона? Она ворочается, обеспокоенная нехваткой провианта и боеприпасов. В пять часов утра ей докладывают, что прибыл парламентер – канцлер Воронцов собственной персоной. По поручению императора он прибыл предложить императрице раздел власти. При первых же его словах Екатерина понимает, что выиграла битву. В ответ на речь парламентера она расхохоталась. Воронцов не настаивает, встает на колени и приносит клятву верности. Да и можно ли колебаться между убогим паяцем, от которого он приехал, и этой уверенной и спокойной женщиной, чувствующей себя повелительницей? Прибывают еще посланцы с аналогичными предложениями и все, под впечатлением властного вида Екатерины, подобно Воронцову, переходят на ее сторону. К шести часам утра в «Красный Кабачок» прискакал радостный Талызин: «Кронштадт на стороне императрицы! Гарнизон запретил въезд царю!» Сердце Екатерины бешено бьется от радости, но лицо ее непроницаемо. Как будто она предвидела все это. Теперь, не теряя ни минуты, надо максимально использовать этот выигрыш. Войска ее в подходе. Произойдет ли стычка с гольштейнцами? По коням! Екатерина без устали скачет в Петергоф. Там она находит верных ей солдат, мирно сидящих вокруг дворца. Не желая сражаться, Петр приказал отвести большую часть своих солдат, а те часовые, что остались на месте, были без труда разоружены. Не пролилось ни капли крови. Это не просто победа. Это чудо. Расположившись в «Монплезире», Екатерина диктует акт об отречении от престола, который положат на подпись императору.
   «В краткое время правительства моего державного Российским государством самым делом узнал я тягость и бремя, силам моим несогласное, чтоб мне не токмо самодержавно, но и каким бы то ни было образом правительство владеть Российским государством… того ради помыслив, я сам в себе беспристрастно и непринужденно чрез сие объявляю не только всему Российскому государству, но и целому свету торжественно, что я от правительства Российским государством на весь век мой отрицаюся».
   Григорий Орлов и генерал Измайлов тотчас скачут в Ораниенбаум доставить документ императору, по существу находящемуся под стражей. Когда они исчезают из вида, проголодавшаяся Екатерина весело садится за стол вместе с офицерами. Как обычно, пьет она умеренно – полстакана вина. Таким примером и других заставляет поступать так же. День еще не кончен! Среди шума хриплых мужских голосов неутомимо продолжает она свои расчеты. Что делать, если муж не захочет отречься от престола и откажется ехать под конвоем в Петергоф? А если его все же привезут, как поступать с ним?
   А в Ораниенбауме в ту минуту подавленный Петр собственноручно переписывает и подписывает документ, привезенный посланцами Екатерины. «Как ребенок, которого отсылают спать», – скажет потом Фридрих II. Петру предлагают сесть в карету вместе с любовницей и генерал-адъютантом Гудовичем. По приезде в Петергоф он просит провести его к императрице. Возможно, надеется смягчить ее строгость напоминанием того, что их еще связывает? Но она отказывается принять его. Офицеры снимают с мавра награды, шпагу и военный мундир, дав взамен гражданскую одежду. Со слезами на глазах он покоряется. Никита Панин сообщает ему, что по приказу императрицы отныне он государственный узник и будет жить под домашним арестом в загородном дворце в Ропще, недалеко от Санкт-Петербурга, в ожидании решения о его дальнейшем постоянном местопребывании.[59] Петр знает, что постоянным местопребыванием может быть только ужасная Шлиссельбургская крепость, где вот уже много лет заточен бывший царь Иван VI. Перепуганный, он громко плачет, падает на колени перед гувернером своего сына, целует ему руки, умоляет хотя бы не разлучать его с любовницей. «Считаю, что одно из самых больших несчастий в моей жизни то, что я вынужден был видеть Петра в этот момент!» – напишет позже Панин. С болью и отвращением Панин объявляет, что императрица не может позволить Елизавете Воронцовой следовать с узником в его заключение. Это означало бы узаконение адюльтера. Фаворитка будет сослана в Москву. Кстати, вся семья Воронцовых уже отвернулась от нее и перешла на сторону Екатерины. Тут и Елизавета Воронцова присоединила свои истерические вопли к рыданиям своего любовника. Оба они ползают на коленях перед Паниным, но он остается неумолимым.[60] Вконец измученный, Петр просит разрешения взять с собой в Ропщу скрипку, негра по имени Нарцисс и любимую собачку Можи. Ему ответили, что императрица рассмотрит его просьбу в подходящий момент. И действительно, Екатерина согласится с этими тремя послаблениями. Она даже разрешит, чтобы еду ему подавал его постоянный лакей Брессан. Может быть, она вспомнила трогательные годы их детского обручения, глупые игры той поры тайком от императрицы Елизаветы? Но сейчас он должен повиноваться. Он хотел ее унизить, оскорбить, но она одержала победу. Нет, этот мужчина и эта женщина не имеют ничего общего с милыми воспоминаниями молодости. С течением времени между ними возникла и утвердилась смертельная ненависть.
   Вечером в карете с опущенными занавесками Алексей Орлов увозит в Ропщу не владеющего собой Петра с позеленевшим от страха лицом.
   На следующий день, в воскресенье, 30 июня 1762 года, Екатерина совершает триумфальный въезд в Санкт-Петербург под звон церковных колоколов, артиллерийский салют и крики ликующей толпы. Энтузиазм в войсках, чему способствовала раздача водки, был так велик, что в первую же ночь после ее возвращения солдаты Измайловского полка потребовали, чтобы им показали царицу, чтобы убедиться, что ее не похитили и не умертвили. Хочешь не хочешь, а пришлось ей вылезти из постели, напялить мундир и явиться перед солдатами, чтобы их успокоить. Положение мое таково, что последний солдат-гвардеец, видя меня, может себе сказать: «Вот дело рук моих».[61] Так, вслед за императрицей Екатериной I, императрицей Анной Ивановной, регентшей Анной Леопольдовной, императрицей Елизаветой пятая женщина подряд, Екатерина II, берет в руки судьбу страны, исключением были лишь два коротких эпизода с участием царей-мужчин. Вот уже тридцать семь лет русскими правят женщины, и они привыкли. Новая царица продолжает национальную традицию. Первая ее забота – отблагодарить творцов ее победы. Посыпался дождь наград, повышений по службе и денежных даров. За несколько месяцев сумма «подарков» выросла до 800 000 рублей. Григорий Орлов, княгиня Дашкова, всевозможные офицеры, ловкие советники – на всех пролился золотой дождь. Говорят, что только водка солдатам-гвардейцем обошлась в 41 000 рублей. Щедрая от природы, Екатерина не признает цифровых ограничений в благодарности. Вместе с тем она беспокоится о судьбе своего мужа. Он ей пишет из Ропщи жалобные и с трудом читаемые письма по-французски с огромным количеством ошибок:
   «Прошу Ваше величество наверняка доверять мне и будьте добры снять постовых с другой, комната, потому что комната где я есть такой маленький, что я еле двигаюсь и поскольку она знает что я всегда хожу по комнате от этого опухнут ноги. Еще прошу не приказать офицерам сидеть в моей комната: когда нужда это невозможно. Еще прошу Ваше величество не третировать меня как ужасный злодей, я никогда ее не обижать. Напоминаю о себе ваша Великодушие прошу срочно отпустить меня с указанной персоной (Елизавета Воронцова) в Германия. Бог обязательно отплатить а я ваш покорный слуга, Петр. P.S. Ваше величество может мне доверять что я не подумаю и не сделаю ничего противнее или против ее правление».
   И еще: «Ваше величество, если не хотите сделать умирать человека уже довольно несчастного пожалейте меня и дайте мне единственное утешение которая есть Елизавета Романовна (Елизавета Воронцова). Тем вы сделаете один очень большой благодеяние вашего правления. А также если Ваше величество хочет видеть меня одно мгновение я буду наверху моего блаженство».
   Екатерина никакого ответа не дает. Но когда ей сказали, что Петр болен, она направляет к нему в Ропщу врача. Ему лучше. А она уж и не знает – радоваться этому или сожалеть. Пока он жив, ей всегда будет угрожать переворот недовольных офицеров или вечных интриганов – придворных. Даже свергнутый и заключенный, он представляет собой постоянную угрозу для трона. В конце концов это он – внук Петра Великого. А не она. Ей надо срочно укрепить свое положение во главе страны. 6 июля она издает второй манифест, в котором объявляется о ее восшествии на престол и об отречении Петра III. В этом документе, зачитанном перед Сенатом, она заявляет, что намерена заслужить любовь своего народа, «для которого признаваем себя быть возведенными на престол».
   В тот же вечер ей принесли во дворец послание от Алексея Орлова. Она с трудом разбирает карандашом написанные каракули на куске смятой бумаги: «Матушка заступница наша императрица! Как объяснить, как рассказать, что случилось? Не поверишь слуге твоему верному, но, как перед Богом, говорю тебе правду. Матушка, готов умереть, но и сам не знаю, как это несчастье приключилось. Если не простишь, мы пропали. Матушка, он скончался. Никто из нас этого не хотел, да как бы мы осмелились поднять руку на императора? И вот, Ваше величество, горе случилось. Он начал спорить с князем Федором (Барятинским) за обедом, и не успели мы их разнять, как он помер! Не помню даже, что мы сделали, но все мы как один виноваты и заслужили смертный приговор. Пожалей меня, хотя бы из любви к брату моему! Я покаялся, и теперь ничего не скажешь. Прости или прикажи поскорее нас прикончить. Белый свет мне не мил. Мы тебя прогневали и прокляты будем навеки».[62]
   Екатерина потрясена. Явно это было убийство, совершенное ее друзьями в ее же интересах. Теперь она свободна от жалкого Петра. Но репутация ее запятнана навсегда. Может быть, лучше было бы жить в страхе перед заговором, чем нести на себе общее осуждение? Разве не абсурдно приносить славу и будущее в жертву ближайшим политическим соображениям? Медвежья услуга! Как сообщают близкие люди и очевидцы, Екатерина падает в обморок, придя в себя, плачет и вздыхает: «Слава моя погублена! Потомки мне никогда не простят этого преступления, которого я не совершала».[63] И далее: «Невыразимый ужас охватил меня от этой смерти! Этот удар меня доконает». Княгиня Дашкова, услышав эти слова, отвечает: «Государыня, эта смерть слишком внезапна для вашей и для моей славы».[64] Но другие свидетели уверяют, что в тот вечер Ее величество явилась при дворе в состоянии полного спокойствия. Эти наблюдения дополняют друг друга. Екатерина всегда умела в решающий момент владеть собой. Каким бы ни было внутреннее смятение, она не желает выставлять его перед толпой дипломатов и придворных. Смерть эта для нее – желанная, хотя ею и не спровоцированная, ее устраивающая и вместе с тем досадная, эта смерть – дело не личное, а государственное. А государственные дела решаются с холодной головой и в узком кругу близких людей. Так и будет. Угрызений совести у Екатерины не будет. Будут беспокойства. Гнев на виновных смешивается с симпатией и даже нежностью. Они хотели сделать добро, и сама их неумелость – гарантия доброй воли. На следующий день, 7 июля, она публикует третий манифест, где говорится: «В седьмой день после принятия нашего престола всероссийского получили мы известие, что бывший император Петр III обыкновенным, прежде часто случавшимся ему припадком геморроидическим впал в прежестокую колику. Чего ради, не презирая долгу нашего христианского и заповеди святой, которою мы одолжены к соблюдению жизни ближнего своего, тотчас повелели отправить к нему все, что потребно было к предупреждению следства из того приключения, опасных в здравии его и к скорому вспоможению врачеванием. Но, к крайнему нашему прискорбию и смущению сердца, вчерашнего дня получили мы другое, что он волею всевышнего Бога скончался. Чего ради мы повелели тело его привезти в монастырь Невский для погребения в том же монастыре, а между тем всех верноподданных возбуждаем и увещеваем нашим императорским и матерним словом, дабы без злопамятства всего прошедшего с телом его последнее учинили прощание и о спасении души его усердные к Богу приносили молитвы. Сие же бы нечаянное в смерти его Божие определение принимали за промысл его божественный, который он судьбами своими неисповедимыми нам, престолу нашему и всему отечеству строит путем, его только святой воле известным».
   Весть об этой смерти и ее официальное объяснение не вызывают в обществе никакой реакции. Люди радуются новому правлению и вовсе не настроены предаваться предположениям, оскорбительным для матушки царицы. Придворные делают вид, что верят в неправдоподобное. Но на самом деле для приближенных императрицы факт убийства не вызывает сомнения. Некоторые полагают, что она приказала совершить это, большинство же считают ее косвенно ответственной. Хотела она этого или нет, но она заинтересована в преступлении. На руках ее кровь. Как пишет Рюльер: «Точно не известно, какое участие принимала императрица в этом событии». А вот мнение рыцаря Корберона: «Не вызывает сомнения, что, кроме Орловых, никто в убийстве участия не принимал». Беранже писал: «Какая картина для народа и какое хладнокровие надо иметь! С одной стороны, внук Петра I свергнут и убит, с другой – внук царя Ивана закован в кандалы, а принцесса Анхальтская захватывает корону их предков, и перед восхождением ее на трон совершается цареубийство… Я не думаю, что принцесса эта (Екатерина) кровожадна и замешана в убийстве царя… Но императрица не сможет отделаться от подозрений и позора».[65] Вернувшийся наконец в Санкт-Петербург барон де Бретель пишет: «Я давно знаю, а по возвращении получил подтверждения, что ее (Екатерины) правило: быть твердой в своих решениях, лучше плохо сделать, чем переменить мнение, а главное, нерешительность – удел глупцов».
   В том, что касается убийства, тут мнения расходятся. Одни говорят, что вино было отравлено, другие – что удушили ружейным ремнем или под периною. Большая часть людей приписывают покушение Алексею Орлову. Как пишет Хельбиг, секретарь посольства Саксонии, в тот вечер, когда Алексей вернулся в столицу, на него было страшно смотреть, лицо его было искажено «осознанием низости и бесчеловечности поступка, мучившими его угрызениями совести». А Рюльер утверждает, что, согласно достоверным источникам, Алексей Орлов был «взлохмачен, весь в пыли и в поту, в порванной одежде и лицо его дергалось и выражало ужас и поспешность».
   Факт тот, что поступок Алексея Орлова был отнюдь не следствием банальной ссоры подвыпивших собутыльников. И он, и друзья его заранее обдумали все. Узнав, что скоро Петра переведут в Шлиссельбург, они поняли, что в крепости он станет для них недоступен, и поспешили поехать в Ропщу. Предварительно приказали солдатам схватить и увезти подальше Брессана, лакея Петра. Освобождая царицу от неудобного мужа, Алексей Орлов думал, что открывает своему брату Григорию дорогу к трону. Действительно, почему бы, овдовев, Екатерине не выйти замуж за своего избранника? Таким образом, были бы исполнены все ее желания и как женщины, и как императрицы. Из-за Алексея Орлова Екатерина стала виновна не только в помыслах, но и в делах.
   Ей было бы нетрудно немедленно отдать под суд убийц, ведь она их всех знала. Так она доказала бы свою невиновность. Осудив их, она спасла бы лицо. Но могла ли она, через несколько дней после восшествия на престол, послать на пытки и на плаху Алексея Орлова и его сообщников, которым она была обязана троном? Преданность этих людей обязывала ее сохранить им свободу и жизнь. Она была связана с ними неким безмолвным согласием если не на преступный замысел, то на его результат. Только малодушные наказывают подчиненных, чтобы выгородить себя. Не такова Екатерина. Поддержав официальную версию кончины от болезни, она спасает своих сторонников и соглашается стать лицом подозреваемым. Через два дня после убийства царя она появляется на людях и с олимпийским спокойствием парирует злое любопытство раболепствующих придворных.
   По ее указанию тело Петра III перенесено в Александро-Невскую лавру. На этом почести кончаются. Покойник, хоть и был внуком Петра Великого, не более чем свергнутый император. Тело его, обряженное в светло-голубой мундир гольштейнского драгуна, выставлено без орденов в простом открытом гробу. Чего в этом больше: уважения к костюмным предпочтениям покойного или напоминания толпе, что он всегда был заклятым врагом России? Пришедшие проститься отмечают трагическое выражение лица. Оно почти черное, шея обмотана форменным шарфом, возможно, чтобы скрыть следы насильственного удушения, на руках – перчатки, хотя по правилам они должны быть открыты. Однако ни в народе, ни среди придворных никто не поставил под сомнение версию о естественной смерти. Удобнее и осторожнее помалкивать. Во всяком случае – пока. Екатерина не сидела у гроба и не присутствует на похоронах. Сенат, узнав о ее желании присутствовать на похоронах, нижайше просил ее не участвовать в печальной церемонии, «чтоб Ее величество, сохраняя свое здравие, по любви своей к Российскому отечеству для всех истинных ее верноподданных… изволила б намерение свое отложить».
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 [17] 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация