А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "В Питер вернутся не все" (страница 7)

   – О, у нас с тобою, – прошептала актриска, – получится, я тебя уверяю, интересный допрос.
   От откровенных речей, взглядов и прикосновений кровь бросилась журналисту в голову. Захотелось наплевать на расследование, схватить девушку за руку и затащить в купе. Ну что ж он за идиот...
   Собеседница словно учуяла его состояние и, в истинно женском стиле – то приближая, то отдаляя, – отрезвляюще, ледяным тоном молвила:
   – Только не сейчас! Не в вагоне же с трупом! – А потом добавила мягко: – Подожди, вот вернемся в Москву...
   – Хорошо... – смирил дыхание журналист и отодвинулся от девушки. – Но я все равно задам тебе один вопрос, прямо сейчас.
   – Ну, если хочешь, – дернула плечиком будущая звезда.
   – Я на самом деле давно хотел тебя спросить про одну вещь...
   В питерской гостинице номер люкс главного режиссера располагался на том же этаже и в том же коридоре, что и полуяновская комната. Впрочем, по соседству находились номера и других важных киноперсон: почти всех тех, кто ехал теперь в первом вагоне. (Правда, Николу Кряжина главный режиссер поселил в Питере подальше от Волочковской – опасался, видимо, конкуренции).
   И вот однажды Полуянов в одиночестве возвращался в свой номер уже засветло – дело шло к четырем утра. Назавтра у него не было съемок, и журналист ходил любоваться зрелищем, знакомым ему с детства, но никогда не надоедавшим: разводкой мостов и восходом летнего солнца. Между прочим, он тогда и Марьяну на романтическую прогулку приглашал (приятно все-таки пройтись по Невскому с красоткой) – однако девушка отказалась, банально сославшись на усталость.
   Итак, журналист вернулся в гостиницу по почти пустынным улицам, разбудил швейцара, тот отпер дверь. Дима поднялся по лестнице на свой сонный и пустынный этаж и сделал было пару шагов по коридору, как вдруг услышал легкий шум. Главным образом, чтобы оградить самого себя от язвительных пересудов в группе: где, мол, журналист шлялся белой ночью? – Дима отпрянул и сделал пару шагов назад, спрятавшись за колонной. Позиция получилась идеальной для дальнейшего подслушивания-подглядывания: Полуянову был виден весь коридор, в то время как его самого разглядеть казалось проблематично.
   И вот он увидел, как раскрывается дверь режиссерского номера и оттуда выскальзывает... Марьяна, собственной персоной. Дима, хоть и видел девушку издалека, ошибиться не мог: ее походка, волосы, ножки... Одетая в легкомысленный халатик (тот самый, в котором она щеголяла сейчас в поезде) и шлепки на босу ногу, звездочка прошествовала по коридору. Подошла к своему номеру, слегка нервно огляделась по сторонам, не видит ли ее кто (вот тут-то журналист и лицо ее отчетливо рассмотрел) и наконец вошла к себе.
   Тогда ночному пребыванию самой молодой участницы киногруппы в номере режиссера Дима не придал особого значения. К тому времени журналисту уже внятна стала и любвеобильность Прокопенко, и весьма вольные нравы, царившие на съемках. Что ж: значит, режиссеру оказалось мало одной Волочковской – и он, вдобавок, Марьяну соблазнил...
   Но сейчас, три недели спустя, в поезде, после того, как Вадима Дмитриевича убили, а сама Марьяна вдруг стала полуяновской любовницей и намекала на продолжение близких с репортером отношений, тот ночной эпизод потребовал объяснения.
   И Дима спросил у старлетки – здесь и теперь, в коридоре вагона люкс поезда «Санкт-Петербург – Москва»:
   – Какие отношения связывали тебя с покойным?
   – Меня? – совершенно искренне изумилась актрисуля. – Ничего нас не связывало!
   – А если подумать?
   – Да не было у нас с Вадимом Дмитриевичем никаких отношений! – возмутилась Марьяна. – А кто тебе про них сказал?
   – Сорока на хвосте принесла.
   – Сорока... Брешет твоя сорока, не было у меня с ним ничего, и не могло быть!
   – А что ты так разнервничалась? Было – и было, подумаешь. Я что, на ревнивого любовника похож?
   – Просто ненавижу, когда на меня наговаривают! – набросилась на журналиста звездочка. – Мне своих грехов хватает, чтобы чужих собак на меня вешать. Я у Прокопенко просто в кино снималась, понял? А он со мной работал. Помогал, подсказывал, даже репетировал... Оправдываться я не собираюсь – зачем? и перед кем? – но нас с ним связывали очень чистые, дружеские отношения. Как у учителя и ученицы. Если хочешь, я, может, у него была любимой ученицей!
   – И чему же Прокопенко тебя учил? В своем номере в четыре утра? – язвительно начал Полуянов и тут же осекся, пожалев, что в пылу спора открыл свои карты. Следователь-профессионал ни за что бы так не поступил! Однако слово не воробей...
   – В каком-таком номере? В какие четыре утра? – по-прежнему валяла дурочку «любимая ученица», но теперь журналист отчетливо понял: она просто играет. Да и как иначе – если он сам ее видел?
   – Брось! – примирительно сказал Дмитрий (раз вырвалось признание, что подглядел, надо договаривать). – Я тебя засек.
   – Где ты меня засек?
   – Ладно, хватит придуриваться, – утомленно махнул рукой журналист.
   – Ах ты во-он о чем! – делано расхохоталась тут Марьяна. – О том вечере! А ты, оказывается, ревнивый, а, Полуянов? Успокойся, – снисходительно молвила девушка, – ничего у меня с Вадимом Дмитриевичем тогда не было. И никогда не было. Мы просто сидели с ним, пили чай, разговаривали... Он мне про свою жизнь рассказывал. Знаешь, какой он интересный человек! Был... Мы даже не поцеловались ни разу.
   – Да ради бога, целуйся ты, с кем хочешь! – фыркнул журналист.
   Легенда девушки могла быть правдой – однако трудно представить старого ловеласа Прокопенко, ночь напролет распивающего чаи и разговаривающего разговоры с восемнадцатилетней красоткой. Беседа со звездочкой и ее упорное вранье произвели на Диму тяжелое впечатление. Как-то сразу расхотелось длить с ней отношения, и желание немедленно испарилось, осталась лишь усталость.
   «Нет уж, пусть наша с нею любовь останется единичным эпизодом. На фиг звездюлину, на фиг, одни проблемы от нее! К тому же Надя...»
   – Значит, целоваться ты мне, спасибо большое, разрешаешь, – горделиво-снисходительно повела плечами старлетка. – Зачем тогда допрос устроил?
   Дима вздознул устало и отошел. «Вот я остолоп, затеял с девчонкой беспочвенный раздор. Она и вправду возомнит, что я ее ревную. Много ей чести, ревновать! Что мне Марьяна? Лучше пойду договорю с Волочковской, она ведь имя преступника хотела назвать. Конечно, на девяносто девять процентов выдумывает, преувеличивает, как все актрисы, но, может, и не зря разговор завела – раз пришла, разбудила...»
   И Дима отправился ко второму купе, где путешествовала любовница убитого. Постучал в дверь – не ответили. Подождал минуту – постучал громче. Опять нет ответа. Тогда попробовал отворить дверь. Та неожиданно легко подалась и мягко, словно салазки с горки, отъехала.
   И открыла перед обомлевшим Полуяновым ужасную картину: в полутемном купе с задернутыми шторами на полу лежало нечто, что с первого взгляда показалось ему куклой в человеческий рост: безвольно разбросанные, неестественным образом скрюченные руки и ноги. Кукла лежала на животе, уткнувшись лицом в пол.
   Но если это кукла – почему тогда на ней топик и бриджи Волочковской?
   Почему безжизненно разметались ее блондинистые волосы? И почему на спине у нее, в районе сердца, – красное пятно? Кровавое пятно, из которого торчит рукоятка ножа?

   Глава четвертая

Флешбэк-2. Елисей Ковтун
   Я ни в чем и никогда не знал отказа. Недаром меня мама называла в зависимости от настроения «королевич Елисей» или «царевич Елисей». Я с самых первых дней купался не только в родительской любви, но и в их подарках. У меня все было. Все, что только душа пожелает. Немецкую железную дорогу? Пожалуйста. Импортный велосипед? Пожалуйста. Швейцарский шоколад, датское печенье? Да ради бога.
   У меня не просто было много игрушек – я купался в них. Ходил по колено.
   Мой отец был важной персоной. И он обожал меня. А жизнь моей мамы сосредоточилась на отце. И на мне. Она во мне тоже души не чаяла.
   Наша семья всегда, при всех режимах и любых правителях, была суперобеспеченной. Когда социализм при Горбачеве находился при последнем издыхании и простые люди по четыре часа стояли в очередях за яйцами и подсолнечным маслом, у нас в холодильнике (я для примера говорю) стояла килограммовая банка черной икры. И я обязан был по утрам съедать бутербродик – как витамин, профилактику от всех болезней. Папаша мой тогда, в перестройку, как еще раньше, при твердолобых коммунистах, занимал высокий пост. А когда социализм совсем кончился, отец с успехом сменял влияние и связи, приобретенные в партии, на столь же высокое место в бизнесе. И с тех пор ниже, чем должность председателя совета директоров компании (в подчинении – пять тыщ работающих), он не опускался. Государственную дачу и квартиру на Фрунзенской, которыми он владел при совке, папаня с успехом преобразовал в итоге в целую кучу недвижимости и собственности. Во-первых, в трехэтажный особняк с участком в гектар в «запретке» Пироговского водохранилища, а вдобавок в четыре многокомнатных квартиры – в Москве, Праге, Лондоне и Майами, ну и в валютные счета, а также, разумеется, в золотишко в банковском сейфе на черный день.
   Об отце моем ни разу в жизни не написали газеты. Боец невидимого бизнес-фронта, он никогда никуда стремительно не взлетал, зато и не падал больно. Не спеша, потихоньку, но уверенной поступью шел и шел в гору.
   Это ведь только нувориши («нью-воришки», как называл их отец) могут сначала выпрыгнуть из грязи в князи, а потом из-за кризиса или несчастливых обстоятельств рухнуть вниз. А затем, обдирая в кровь пальцы и ломая ногти, снова карабкаться по отвесной стене, спихивая в пропасть и врагов, и друзей, и даже родных...
   Дорога нашей семьи, неуклонно ведущая в гору, преодолевалась не с помощью альпенштоков или крючьев. Отец катил по ней, словно в швейцарских Альпах – на «Мерседесе» по идеальным трассам с разметкой и ровнейшим покрытием, все выше и выше.
   Притом (как я сейчас хорошо понимаю, это удивительно для деловых людей!) отец трепетно относился к матери (как и она к нему), и оба они, вместе взятые, дьявольски любили меня, их единственного сыночка. Я мог бы (если говорить о материальной составляющей) учиться в любой заграничной частной школе. Поступить в самый престижный университет, от Итона до Сорбонны. Но мои родители не хотели отпускать меня от себя. И сами не собирались переезжать за кордон. И друг с другом расставаться тоже не желали.
   Поэтому учиться мне пришлось, хоть и в самых лучших школах, в самом престижном вузе, – но в Москве. Ко мне на дом ездили преподаватели – звезды первой величины, и уже с пятнадцати лет я свободно болтал, как на родном, на английском, французском и испанском. Благодаря репетиторам, частной школе и дрессировке я на отлично сдал все экзамены в «вышку»[4] и даже, к особой гордости отца, был зачислен на бесплатное отделение (хотя ему, конечно, никакого труда не составило бы платить за мое образование любые деньги). Преисполненный радости и гордости, отец подарил мне на поступление квартиру в режимном доме на Новом Арбате и «Мазду RX-7». И хоть родители с младых ногтей и приучали меня ни в коем случае не кичиться своим происхождением и богатством, на первых курсах я не мог удержаться. Ох, много друзей и девчонок с ревом и свистом были прокатаны по столице на моей «маздочке»! И многие тусовки зависали в свежеотремонтированной в стиле хай-тек квартирке с видом на Центр с тринадцатого этажа!
   Пожалуй – понимаю я сейчас – решение родителей оставить меня учиться в Москве стало роковой ошибкой. Хотя... Я могу, конечно, пенять или на них, или на несчастливые обстоятельства, или на тепличное воспитание, но... Как говорится, свинья всегда грязь найдет. Не уверен, что то же самое не случилось бы со мной где-нибудь в Кембридже. Но, может, там я и подсел бы менее плотно (на Западе все товары качественные, наркотики не исключение), и от родителей смог бы таиться успешнее... Эх, если б да кабы... Не знаю, как могло бы случиться это со мною в Англии или Штатах, а в нашей родной новой Византии вышло, что завяз я капитально. Неохота рассказывать. Тяжело.
   А начиналось все стандартно, радужно. «Начало было так далеко, так робок первый интерес...» – как писал Пастернак. Раньше я много стихов наизусть знал, я их перед чиксами, наряду с «маздочкой» и ресторанами, разбрасывал... А инициирован я был на студенческой вечеринке (даже не у меня дома). Среди приятелей, таких же, как я, мажоров, а также доступных девиц с окраин, желающих через наши постели подобраться ближе к центру.
   «Травка» пошла на десерт. И вот мои первые робкие затяжки. И вдруг – сразу мне открылась радость. Мир словно распахнулся, расступился. Краски стали ярче, запахи – больше, вкуснее и аппетитнее. Секс (немедленно последовавший за косячком) оказался куда более жгучим и неутомимым, чем повседневно. Партнерша в постели показалась очаровательней и раскованней, чем все, кто был со мной раньше...
   Короче, зацепило меня с первого же раза. Доктора потом говорили: такое случается чуть не с каждым третьим. И назавтра я уже хотел. Хотел повторить. Потому что жизнь вокруг стала казаться мне серой, унылой и блеклой. Бессмысленной... Ни о какой грядущей опасности я даже не задумывался. Какая там опасность! Травку все покуривают. И будущие президенты, и олимпийские чемпионы, и компьютерные магнаты. Поэтому на следующий день я уже не спонтанно курнул, а специально, целенаправленно раздобыл косяк, не забыв и о своей тогдашней девушке, – в столице, если деньги имеются, найти наркотики легче легкого. И снова все повторилось, даже сильнее вчерашнего: яркие краски, раздвинувшиеся границы, ослепительный секс...
   Дальше рассказывать совсем уж противно, потому что пыльно, пошло, неинтересно. Большинство заранее уже примерно представляют мой дальнейший путь (кто-то читал агитационные брошюрки, другие идиоты, как я, познали на собственном опыте). Другое дело, что я дорогу в никуда прошагал стремительней, чем многие иные. Путь от первой затяжки канабисом до тяжелой героиновой зависимости я преодолел всего-то за год. Доктора потом объясняли сие особенной психофизиологической организацией моего организма. И я тогда еще, помнится, со жгучей обидой подумал: вот гады родители, предоставили мне все, и комфорт, и образование, и собственную любовь – не дали только простенькой вещицы: иммунитета к наркоте...
   Разумеется, от матери с отцом я скрывал свое несчастное увлечение дольше, чем от кого бы то ни было. Но... Когда мне пришлось продать (за четверть цены) свою «эр-икс-семь», чтобы откупиться от ментов и чувака, которого я под кайфом сшиб на пешеходном переходе (слава богу, парень отделался лишь двумя открытыми переломами конечностей)... Когда папаша без предупреждения однажды заявился в мою квартиру и обнаружил шестерых спящих вповалку людей разного пола, а в жилье витал запах ханки и всюду были разбросаны шприцы...
   Короче, родители немедленно приняли меры – денег и воли им хватало. Они тут же оформили мне в вузе академ и отправили на Мальту: сначала лечиться в заведении тюремного типа, а потом жить и работать в коммуне, где царили не менее драконовские порядки. Чистый концлагерь. Я никогда не забуду тамошние пытки: они заставляли переживать абстиненцию (проще говоря, ломку) «всухую», без вспомогательных препаратов. Просто привязывали к кровати за руки за ноги – а боль во всем теле была такая, что однажды я нечеловеческими усилиями отвязался и попытался разбить собственную башку о бетонную стену, однако тут набежали качки-санитары... Но я, типа, все испытания выдержал и за год очистился. На Мальту ко мне приезжали счастливые предки, млели, слушая обо мне благостные отзывы моих держиморд-воспитателей, и те разрешили забрать меня назад, в Москву.
   Я восстановился в вузе и продолжал жить в своей квартире (только мама теперь переехала ко мне, а отец наезжал едва ли не каждый вечер). Началось существование обычного ботана. Даже на метро ездил и водил девушек в кофейни. Родители тщательно следили, чтобы в мои руки не попадали деньги, и когда мне, положим, давалась тысяча рублей пойти с девчонкой в кафе, они обязательно требовали потом предоставить им кассовый чек. Или предъявлять билеты в кино. Типа контроль: чтоб их несчастные рубли не пошли на наркоту.
   Чего жаловаться! Так, конечно, можно было б существовать. Далеко не самое плохое бытье. Миллионы жителей России (и не только России) позавидуют. Молодой, забот никаких, только учись, количество денег на разумные нужды не ограничено. Но... во мне жила память. Как объяснить ее тем, кто не пробовал? Пожалуй, могу обрисовать с помощью одной аналогии – и то хромающей, как и любая аналогия на свете. Вот представьте: вы уже познали секс. Больше того: он всякий раз дает вам изысканное, восхитительное наслаждение. Вы вошли во вкус. Вы даже стали гурманом. И вдруг вам говорят: все, стоп. Больше нельзя. Никогда. Никак. Ни с девушкой, ни с женщиной, ни даже со старухой. И даже мастурбировать нельзя. Конец. Баста. Самая сладкая штука на свете запрещена – до самой смерти.
   Естественно, когда возникает запрет того, что присуще тебе органически, срываются, рано или поздно, если не все, то многие. И я сорвался тоже. Чудо еще, что столько протерпел. Три года прожил тихой жизнью овоща или пенсионера. Но едва я полетел... Да, мои предки уже были начеку, не дали мне разгуляться. Где-то месяц всего я пробезумствовал... Нашли меня хрен знает где, в поселке Развилки, в каком-то чулане...
   А потом – повторение пройденного. Лечебница – теперь в Швейцарии. И коммуна – на сей раз в Венгрии. Только я все равно уже знал: и больничка, и мучения – без толку. Как бы меня ни лечили, все равно сорвусь. Вопрос лишь в том, рано или поздно. А раз исход предопределен, зачем страдать?
   Я трижды бежал из целительных коммун. Странствовал по Европе. В каких только притонах не ошивался... Чем только не зарабатывал себе на дозу (в основном собой торговал)... Сколько денег ухлопал мой отец на европейских частных детективов... Наконец, меня ловили, отмывали, лечили – и водворяли в новую клинику, а потом в коммуну, каждый раз с еще более строгим режимом.
   Отец, конечно, сильно сдал. А мать моя превратилась в настоящую старуху. И вот после очередного лечения, трудотерапии и коллективных игр на свежем воздухе в очередном приюте я вдруг понял, что устал. Жизнь я свою и без того, наверное, спустил в унитаз, но, может, пора мне успокоиться? Ради отца, ради мамы... Их я все равно любил, невзирая на те ужасные вещи, которые я с ними творил, и те мерзости, которые они, случалось, мне говорили и со мной делали. Все равно, если разобраться, они меня, такого, явно не заслужили. А ведь еще один или парочка срывов – и я либо сам умру (чего они не переживут), либо парентсы кони двинут... И тогда я принял первое в своей жизни неэгоистическое, альтруистичное решение. Решение – держаться, чего бы мне это ни стоило. Твердо постановив завязать, я опять вернулся в наш Третий Рим – вернулся обновленный, загорелый, с новой кровью.
   И до сих пор я держался. Почти пять лет. Окончил институт, и даже почти с отличием. С работой, конечно, началась засада. Поразительно и непонятно, какими путями распространяются сплетни в столице, но отчего-то все, абсолютно все вокруг, а особо работодатели, знали, что я – хоть и излеченный, но в прошлом тяжелый героиновый наркоман. Отцу, чтобы пристроить меня в нормальное местечко, пришлось не только все свои связи напрячь, но и баблос заплатить.
   Я не ожидал, что так будет. И когда совсем недавно об этом случайно проведал, взбесился, честно говоря. И на папаню, и на Прокопенко, и на всех разозлился. Может, потому и развязал... Отец на наш дурацкий фильмец, оказывается, пол-лимона зеленых выделил. Официально, по безналу, в качестве спонсора. Он даже ни в какие сценарные, продюсерские вещи не лез, рулить не пытался, как другие, кто бабки в кино вкладывает. Нет! Получи, Прокопенко, пятьсот тонн, но возьми моего сыночка на службу. Да не просто возьми, а еще – за ним приглядывай. Чтобы он (то есть я) не сорвался. К тому же Вадим, блин, Митрич и налом, себе на карман, от моего папаши за услуги в качестве няньки получил... Откуда я знаю? Да знаю, вот и все.
   Поэтому, с одной стороны, хорошо, что Прокопенко убили. Не заложит он меня уже.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 [7] 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация