А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Барабан на шею!" (страница 3)

   Крестьяне радостно загомонили, оценивая идею. Не ликовал лишь староста.
   – Все это здорово, – сказал он, – плакаты там, воззвания… Только мы писать не умеем.
   Люди сникли.
   – Не страшно! – крикнул прапорщик. – Николас напишет!..
   – Верно! Отличная мысль! Напиши, Николас! – загудела толпа.
   – Но это будет стоить определенных денег, – закончил Палваныч.
   Настрой крестьян снова резко поменялся.
   – Ась?! Эй, толстяк, у тебя совесть есть? Пропустите-ка, ребята, я спалю его дотла…
   Дубовых сообразил, что хватил лишку.
   – Шутка! – провозгласил он.
   Возмущение отступило, но настороженность осталась.
   – Сейчас стемнело, – сказал Коля. – Завтра напишу. Бесплатно.
   После споров об организации акции обнадеженные погорельцы разошлись.
   Староста высмотрел в толпе нужного человека.
   – Эй, Шлюпфриг![6] Поди!
   К старосте и Лавочкину с Палванычем подбежал суетливый юнец. На вид ему было от пятнадцати до восемнадцати лет. Моложавое лицо, признаки щетины… Парень как парень. Оборванец. Чуть сутуловатый и невысокий, рыжеволосый, он производил впечатление лиса, норовящего залезть в курятник. Он не мог спокойно стоять на месте. Постоянно переступая с ноги на ногу, меняя положение рук и ведя беспорядочную стрельбу взглядом, Шлюпфриг молча ждал, когда староста соблаговолит продолжить.
   – Устрой гостей на ночлег, – велел тот. – И не обижай их, проныра. Я тебя знаю…
   – Ладно, ладно, – отмахнулся юнец. – Пойдем.
   Шлюпфриг увел россиян к краю лагеря, несколько раз огрызнувшись на шутливые возгласы односельчан, мол, он самый радушный из бездомных.
   – Спать будете тут. – Он указал на одеяла, постеленные под матерчатым пологом.
   Рядом горел костер.
   – Сначала поедим, – сказал прапорщик.
   – Но у меня ничего нет… – растерялся Шлюпфриг.
   – Зато у меня есть. – Палваныч достал из-за пазухи флейту.
   – Ух ты, моя флейта! – вырвалось у Коли.
   – Шиш с два твоя, – буркнул прапорщик. – Я ее в дупле нашел.
   – А я положил.
   – Так это ты меня подставил?!
   Палваныч имел в виду досадный инцидент с участием злобного тролля, настоящего хозяина флейты. Разгневанный тролль чуть не убил прапорщика, полагая его вором.
   Перед мысленным взором Дубовых возникла уродская рожа тролля, размахивающегося здоровенной дубиной. А ведь случилось-то это буквально день назад!
   – Не подставлял я вас! – оскорбился Лавочкин. – Умные люди посоветовали избавиться от опасной вещи, я и спрятал. Откуда мне было знать, что вы по дуплам лазаете? А если и нашли чего, то ведь не ваше же, товарищ прапорщик! Понравился тролль?..
   – …подосланный тобой!
   – Дудите уже ужин, пожалуйста.
   Шлюпфриг жадно слушал перепалку. Глазки юнца бегали особенно быстро, впрочем, надолго останавливаясь на предмете, спровоцировавшем спор.
   Палваныч извлек из флейты три совершенно немузыкальных звука, и перед ним возникли три свеженькие тушки жареных цыплят с кружечкой пива, куском хлеба и крыночкой сметаны.
   Юноша восхищенно ахнул.
   – Вот что настоящее искусство могет! – изрек прапорщик. – Угощайся.
   За ужином Коля расспросил Шлюпфрига о королевстве.
   История Дробенланда не отличается оригинальностью, но тем не менее поучительна. Некогда славное, крепкое царство, оно рассыпалось под влиянием разных неприятностей. Огромное целое трудно удержать в одних руках. Три-четыре века назад суровые и даже жестокие короли объединили под своей десницей князьков, отхватив земли у Дриттенкенихрайха и Зингершухерланда. Последний, кстати, недавно перестал существовать, переродившись в Черное королевство. Но в пору своего расцвета именно Дробенланд диктовал условия всем подряд государствам.
   Затем воцарился король-реформатор. Он провозгласил лозунг: «Хапайте себе столько, сколько исхитритесь унести». И началось… Теперь десятки феодалишек тянули одеяло на себя, ослабляя друг друга и обрекая страну на отставание от соседей. Тем не менее у дробенландцев была собственная гордость: на соседей они смотрели свысока. В силу особенностей рельефа.
   Лавочкин подумал: «Что-то это все напоминает…»
   Попировав, улеглись спать. Коля еще поговорил с Шлюпфригом под храп Палваныча, рассказал, куда они со спутником идут. Рыжий селянин позавидовал. Несомненно, это общая черта домоседов – вздыхать о путешествиях.
   Завтра крестьянам предстояло побастовать, а потом приняться за восстановление деревеньки. Процесс уже был налажен: раз в три года к замку Лобенрогена подкатывали очередные противники и выжигали всю округу. Люди привыкли. Они ко всему привыкают.
   – Спокойной ночи, – сказал Шлюпфриг, выбираясь из-под полога.
   – А ты куда? – спросил Лавочкин.
   – По девчонкам пробегусь. Хочешь со мной? Наставил бы рога самому Лобенрогену. У него жена молодая…
   – Ага, шутник. Мост-то до сих пор не опустили. Нет, спасибо. Сегодня без девочек – устал слишком.
   «Наверное, здесь работает тот самый феномен, о котором пишут умные психологические статьи, – подумал Коля, закрывая глаза. – После стресса человек норовит предаться сексу…»
   С этой оптимистической мыслью парень и заснул.

   Глава 3.
   Медвежьи услуги, или Кое-что о преступной халатности

   Средневековая забастовка выглядела столь же жалко, сколь должен смотреться капиталлистический субботник.
   Толпа с плакатами работы Николаса Лавочкина толклась напротив ворот замка и выкрикивала всякие крамольные призывы. Лозунги им подсказал тот же автор.
   – Барона Лобенрогена к ответу!
   – Землю крестьянам, обезьянники обезьянам!
   – Лучше выпить самогона, чем работать на барона!
   – Деньги на бочку, а не то по почкам!
   – Верни награбленные налоги, презренный Лобенроген!
   Мост так и не опустили, поэтому делегация имела особенно мистический вид: толпа на краю замкового рва.
   Прапорщик и солдат предпочли созерцать пикет издали, с небольшого естественного возвышения типа холм. Утренний ветерок отлично доносил скандируемое до вдохновителей народного бунта.
   – Молодец, рядовой, – похвалил Палваныч. – Политпросвещение внедрил – любой политрук бы позавидовал.
   – Что-то неспокойно мне, – признался Коля. – С бароном-то я работу не провел. Как он откликнется на чаяния трудящихся?
   – Не дрейфь, революционно-освободительное движение еще никого не оставляло равнодушным. Особенно тех, против кого направлено.
   «Откуда берутся все эти наши диалоги?» – терзался Лавочкин. Он еще накануне начал подозревать, что полковое знамя не только потеряло мощь, но и стало слегка глючить, внушая ему и прапорщику советско-проповеднический образ мыслей.
   К наблюдателям присоединился всклокоченный Пес в башмаках.
   – Хорошо ли почивали, любезные? – поинтересовался он. – Как продвигается забастовка?
   – А ты чего не с массами? – спросил подозрительный Палваныч.
   – Дабы не превращать серьезное дело в цирк, – ответил пес. – К сожалению, моя репутация…
   – Кобелиная, что ли? – Коля хитро улыбнулся.
   – Я бы настаивал на другой формулировке. – Зверь слегка обиделся. – Репутация дамского угодника.
   Лавочкин показал на стену замка:
   – Смотрите-ка, переговорщик!
   На стене действительно появился одинокий человек. Он походил на растолстевшего Дольфа Лундгрена: лицо-ледокол, широченные плечи, высокий, но – дряблый. Сказывались неправильный образ жизни и пристрастие к горячительным напиткам. Разумеется, это был сам барон Лобенроген.
   Барон пребывал в крайней степени раздражения. Во-первых, бодун. Во-вторых, горечь вчерашнего поражения от проклятого Косолаппена. В-третьих, вопящая толпа разбудила его, а это прямой вызов его абсолютному авторитету.
   «Вчера тебе накостылял соперник, а сегодня подданные наглеют. Куда катится мир?» – подумалось барону.
   – Чего орете, смерды? – крикнул Лобенроген и тут же схватился за больную голову.
   Крестьяне замолкли.
   Ответил дрожащий от страха староста:
   – Мы требуем выполнения своих требований!
   Это было серьезное заявление. Хозяин замка на несколько секунд забыл о головной боли, постарался вникнуть в содержание плакатов.
   – Э… «Барон, иди считать ворон»… «Выполни»… «обязанности»… «за май»… «супружеские»… Ерунда какая-то… – Похмельный феодал шевелил непослушными губами, ища смысл.
   Он нервно облизнулся, мечтая выпить чего-нибудь холодного и не очень крепкого.
   – То есть вы хотите, чтобы я пошел считать ворон? – грозно спросил он. – А супружеские обязанности я уже исполнил в полном объеме!
   – Мы же написали, не супружеские, а наоборот… – стушевался староста. – А про ворон… Это фигурально.
   – Супружеские наоборот?!. Э, да тут у меня бунт?! – Лобенроген выпучил глаза. – Вы что, песье племя, себе позволяете?
   – Вы, ваше величие, налоги собирали? Собирали! А защищать нас вчера стали? Не стали!
   Староста отлично усвоил Колину большевистскую пропаганду.
   – А я и не обещал никого защищать, – нагло заявил барон. – Идите работать. Если не разойдетесь, то выпущу войско. Уж с крестьянами-то оно справится.
   Лобенроген обернулся и посмотрел вниз, во двор:
   – Да-да, про вас, дармоедов, говорю!
   Палваныч сплюнул. Толкнул солдата в плечо:
   – За мной, рядовой. Пора в путь.
   – А как же?.. – Коля протянул руку в сторону забастовщиков.
   – А так же, – осклабился Дубовых. – Хочешь дождаться от них самой искренней благодарности?
   – Н-нет.
   – Тогда валим отсюда!
   – Можно с вами? – протявкал Пес в башмаках.
   – Не возражаю, – разрешил прапорщик.
   Троица покинула наблюдательный пункт и скрылась в лесах Дробенланда, оставляя за спиной еще две рассерженные фракции. Селяне были сильно недовольны итогами переговоров с администрацией. Администрация ужасно желала узнать, кто был зачинщиком столь необычной смуты. Барон Лобенроген сообразил: такие бунты отнюдь не усилят его власти.
   Слуги феодала пристрастно допросили пару крестьян. Стали известны имена смутьянов-гастролеров. Николас и Пауль обретали новую, весьма сомнительную популярность.
   Палваныч, Лавочкин и пес топали по узкой лесной тропинке. Было пасмурно, влажно, и дул прохладный ветер. Скука царила неимоверная, хоть засыпай на ходу.
   Чтобы развеять дрему, прапорщик завел разговор:
   – Ну, кобель в сандалиях, или как там тебя, показывай дорогу к Дриттенкенихрайху.
   – Пес в башмаках, с вашего позволения, – поправил оскорбленный кобель.
   – Однохренственно. Что там с дорогой?
   – К сожалению, не знаю. Не путешествовал… Именно по этой причине я напросился к вам в спутники! Посетить иные края – вот соль моих мечтаний!
   – Кто тебя говорить учил? – спросил Палваныч. – Треплешься, как Пушкин с Лермонтовым, блин.
   – Не имел чести знавать. А манеру изъясняться принял от многих достойных представителей аристократии.
   Пес проговорил это с нечеловеческим достоинством. С собачьим.
   – Эти представители посещали тебя в деревне? – Лавочкин лукаво улыбнулся.
   – Ваша ирония простительна, ибо опирается на неосведомленность, многоуважаемый Николас, – печально прогундосил кобель. – Я начал жизнь в столице.
   Коля перебросил мешки с левого плеча на правое. Солдат тайно костерил прапорщика за то, что тот сгрузил свою ношу на него. Вроде бы не тяжело, но неудобно и нечестно. И между прочим, вчера мешок Палваныча казался легче…
   – В столице, значит… – продолжил беседу рядовой. – Да вы, получается, светский лев?
   – Издеваетесь, – насупился кобелек. – Каламбурите… А ведь всего три года назад я отчаянно воспламенял на балах!
   – Зажигал, что ли?
   – Истинная правда. Я блистал.
   – Еще бы. Гвоздь вечера – пес в башмаках, – проговорил Палваныч, перепрыгивая маленький ручей. – Так, привал. Приказываю поесть-попить.
   Король столичных вечеринок плюхнулся на траву, разул ногу и принялся с остервенением чесаться за ухом. Звук получился, словно вертолет летит: тыр-тыр-тыр-тыр-тыр…
   Дубовых даже в небо посмотрел.
   Выбрали место посуше, расселись. Коля расстегнулся, размотал знамя, давая торсу отдых. Прапорщик наворожил курятины.
   Пока личный состав уплетал завтрак, в Палваныче потихоньку просыпался командир-стратег. Потянуло проинвентаризировать имеющиеся ресурсы.
   – Рядовой Лавочкин, доложи про оставшиеся в твоем распоряжении фокусы!
   Парень не сразу понял, что Дубовых подразумевает под фокусами.
   – Ах, это!.. Если честно, товарищ прапорщик, то не знаю. Знамя сказало…
   – Ты точно не пил?
   – Тьфу, чувство подсказало: знамя растеряло все сильное волшебство. Остались мелкие, как вы их называете, фокусы.
   – Почему?
   – Приведу аналогию, – сумничал Коля. – Допустим, магия – это капающая вода, а знамя – кружка. Мы хотим напиться, то есть загадать желание. Выпиваем кружку, ждем, когда накапает еще. Чтобы утолить жажду, хватит и кружечки-двух, а чтобы затушить костер, необходимо ведро. Мы не сможем затушить костер. До происшествия со стрелой знамя было цистерной, в которую хлестал неимоверный поток воды. Сейчас оно – кружечка. Поэтому нельзя мгновенно переместиться в пространстве.
   – На редкость красивая метафора, – встрял Пес в башмаках. – Вы поэт, Николас.
   – Кстати, знамя запросто помогало писать песни и играть на лютне, – вспомнил солдат. – Скорее всего, это не самое сложное колдовство.
   Палваныч вспылил:
   – Форменная карикатура! Неужели от него теперь никакой пользы, кроме культурно-массовой функции?!
   – Нет, – Коля покачал головой. – Оно говор… то есть оно позволяет недолго летать.
   – И то хлеб, – прохрюкал в своем стиле прапорщик.
   Парень усмехнулся. Его окружали нетривиальные существа: человек, похожий на кабана, и пес, ведущий себя как человек.
   Кстати, последний с нескрываемым восхищением любовался магическим артефактом.
   – Интересно, а я смогу играть на лютне?..
   Дубовых рассмеялся:
   – С твоими-то лапами?
   – Точно, баррэ не возьмешь, – закивал Лавочкин.
   Коля давно выяснил, что знамя было бессильно в руках выходцев из этого мира. Но не рассказывать же об этом собаке!
   Воспоминание о придворном колдуне Вальденрайха натолкнуло солдата на идею.
   – Товарищ прапорщик, я подумал, послать бы весточку Тиллю Всезнайгелю. Он бы не помешал…
   – Угу, дай ему телеграмму, – пошутил Палваныч.
   Лавочкин стушевался. Верно, мысль известить колдуна хороша, но труднореализуема. Хоть гонца нанимай…
   Отдохнув, путники отправились в дорогу. Оставалось надеяться, что она вела в Дриттенкенихрайх, а не в Драконью долину.
   Во второй половине дня экспедиция добралась до лесного дома. Хозяйство было крепкое: сзади – обширные пристройки, на поляне разгуливали куры и утки, поодаль паслась ухоженная коровка.
   – Кто же тут живет? – задал риторический вопрос прапорщик, тихо прикидывая, что можно экспроприировать.
   Из дома вышла старушка. Коля почему-то ожидал увидеть ведьму наподобие известной ему Гретель, страшной, отталкивающей персоны, которую он встретил сразу по прибытии в этот мир. Но здешняя хозяйка была вылитая бабушка из рекламы молока, только очочков не хватало. Аккуратное клетчатое платьишко с кружевным воротничком и рукавами, чистый передник, туфельки. Уложенные в клубок седые волосы, доброе, открытое лицо. Одним словом, картинка, а не старушка.
   Она улыбнулась путникам.
   – Здравствуйте, добрые господа и пес несомненных талантов! – поприветствовала хозяйка троицу.
   – Здравия желаем, гражданочка, – ответил Палваныч. – Не подскажете путь к… Ядрена бомба, как его?
   – Дриттенкенихрайх, – снова выручил Коля.
   – Подскажу, милейшие! Но не хотелось бы вам испить кваску и посидеть за беседою?
   – С удовольствием, – расцвел прапорщик.
   Уж он-то был редчайшим ценителем халявы.
   – В таком случае милости прошу, – пригласила старушка. – Только, пожалуйста, тихонечко. Внук спит.
   Войдя в дом, гости поразились аккуратности и основательности хозяйства. Светлая горница была заставлена крепкой удобной мебелью. Шкафы, две кровати, в центре – стол со стульями, у окна два сундука с замками. В дальнем углу за полупрозрачной занавеской угадывалась детская кроватка.
   – Сколько внуку? – шепотом спросил Палваныч.
   – Четвертый год, – ответила бабушка. – Садитесь за стол, а я за кружками и квасом!
   Дождавшись угощения, прапорщик и солдат принялись смаковать напиток. А собаки, как известно, кваса не любят.
   Проснулся внук, о чем известил пронзительным криком, переходящим в рев.
   Старушка захлопотала у кроватки.
   – Интересно, где родители? – вполголоса проговорил Коля.
   Тем не менее хозяйка услышала его реплику.
   – Дочка с мужем улетели изучать жизнь северного единорога, а внука мне оставили.
   Она ловко одела мальчонку, привела его к столу.
   Карапуз был симпатичный, в меру упитанный, правда, чуть опухший со сна и зареванный.
   – Он у нас смирный и толковый, – сказала бабушка. – Ади его имя.
   Мальчик внимательно оценил гостей. Прапорщик Дубовых ему решительно не понравился, зато приглянулся Пес в башмаках. Колю воспринял ровно.
   Старушка усадила крепыша на свободный стул, достала из печки теплую жидкую кашку в горшочке.
   – Не в службу, а в дружбу, добрые господа, – обратилась хозяйка к посетителям, – я быстро до соседки добегу, хлебца возьму, а вы уж покормите Ади, ладно?
   – Почему бы и не отплатить, что называется, за гостеприимство? Рядовой Лавочкин, выполнять! – распорядился Палваныч.
   Бабка удалилась.
   Коля не имел опыта общения с детьми. Он неловко зачерпнул кашу ложкой, поднес о рту малыша.
   – Кушай, Ади.
   Карапуз наморщил лобик, рта не раскрыл.
   – Не хочешь?
   – Нет.
   – А за папу съешь?
   – Угу…
   – Вот давай за папу…
   И пошло кормление:
   – Давай за маму… Давай за бабушку… Давай за дедушку… – импровизировал Лавочкин. – Давай за них… Давай за нас… И за десант… И за спецназ… За свет далеких городов… И за друзей… И за врагов…
   Парень обнаружил, что малыш смотрит остекленевшими глазами прямо перед собой и ритмично открывает рот для новой порции, разжевывает кашку и проглатывает, открывает, разжевывает, проглатывает, открывает…
   Горшочек стремительно опустел, песня группы «Любэ» кончилась, а Ади все открывал рот, пережевывал пустое пространство и глотал.
   Очумевшие Палваныч и пес следили за процессом.
   Колю прошиб холодный пот.
   – Что я натворил?! Ну-ка, малый, стой, раз, два.
   Ребенок встал со стула. Челюсти все работали.
   Лавочкин захотел убежать, но надо было что-то сделать. Родители-то колдуны, да и бабка наверняка не проста…
   – Слушай, Ади, мою команду, – подражая гипнотизерам, торжественно сказал солдат. – На счет «три» ты перестанешь жевать и проснешься. Итак… Раз… Два…
   – А вот и я! – Запыхавшаяся хозяйка внеслась в горницу. – А что это с Ади?
   – Три… – неуверенно закончил внушение новоиспеченный психотерапевт.
   Малыш перестал жевать и зашнырял испуганными глазенками по сторонам.
   – Мы играли, – не скрывая облегчения, выдохнул Коля.
   – Он колдун! – завопил карапуз и оглушительно заревел.
   Бабушка сгребла малыша в охапку и отскочила от стола.
   – Презренный ведьмак! – грозно воскликнула она, перекрывая старческим дребезжащим голосом плач внука. – Ты насылал на него порчу! Прочь, прочь из моего дома!!! Кто тебя подослал?! Дункельонкель? Мегамауль? А впрочем, неважно. Прочь!
   – Пауль, Николас, пойдемте, – тихо проскулил Пес в башмаках, прижимая уши и хвост.
   – Зря вы так, – с горечью промолвил Лавочкин и вышел вон.
   – Квас хороший, – сказал прапорщик. – Можно, я захвачу остатки?
   Приняв молчание за знак согласия, он сгреб кувшин со стола и последовал за солдатом.
   – Простите, – крикнул на бегу кобелек.
   – Вот стерва! – бушевал шагающий по лесу Палваныч. – Никакого соображения и уважения. А ты тоже хорош – наслал чары на мелюзгу.
   – Кто?! Я?! – Коля был готов взорваться от переполнявшего его чувства несправедливости. – Я ничего не делал!
   – Ага, это все знамя! – саркастически провозгласил Дубовых.
   – Конечно! – Парень ухватился за эту гипотезу. – Кто же еще?
   – Вот это вещь! – восхищенно протянул пес.
   – И ты туда же, брехло шелудивое! – не сдавался прапорщик. – Он же пожелал, чтобы этот Ади послушно жрал, сечешь? Кстати, что за имя-то?
   – Краткое от Адольф, если не ошибаюсь. – Рядовой пожал плечами.
   Палваныч встал как вкопанный.
   – Адольф?.. Ты сказал, Адольф?..
   – Ну да…
   – Уй, е! Ненавижу Адольфов!!! Уж наши отцы били их, били, мать их… Вернуться? Пожалуй…
   – Павел Иванович, – Лавочкин подергал бессвязно шепчущего командира за рукав, – вы хотите отомстить карапузу из сказочного мира за преступления Гитлера? Я вас верно понял?
   Прапорщик почесал затылок пухлой пятерней:
   – Кхм… Э… Двигаемся дальше.
   Вечер застал путников в лесу. Они разбили лагерь, соорудили крепкий шалаш. Пес сразу убежал в ночное – якобы искать себе пищу, и хотя он уплетал курятину наравне с людьми, ни Дубовых, ни Лавочкин не были против. Зачем в шалаше собака? Разве что для запаха.
Чтение онлайн



1 2 [3] 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация