А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Дитя каприза" (страница 26)

   ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

   – Папа! – тихо окликнула Гарриет. – Ты не спишь, папа?
   Он ответил не сразу, и у Гарриет перехватило дыхание.
   Он выглядел таким беспомощным на больничной койке! Многочисленные трубки соединяли его с установленным в ногах кровати монитором, на экране которого выписывалась кривая.
   – Папа! – прошептала она снова. Его веки затрепетали и глаза открылись, не сразу остановившись на ее лице.
   – Гарриет? – Он говорил слегка скрипучим голосом, словно губы запеклись от жара. Потом голос немного окреп:
   – Гарриет? Что ты здесь делаешь? Мне казалось, ты в Австралии!
   Она придвинула к постели стул и села, взяв его руку в свои.
   – Я приехала, как только узнала о случившемся. Салли позвонила мне в Австралию.
   – Салли? – По тому, как медленно он соображал, она поняла, что его напичкали транквилизаторами. – Ах, Салли? Да, она умница.
   – Как ты себя чувствуешь, папа?
   – Хорошо… хорошо Глупо все получилось, правда?
   Гарриет кивнула, не в состоянии произнести ни слова из-за перехваченного волнением горла. Из разговора с Салли, Марком и лечащим врачом она поняла, что состояние отца никак нельзя назвать удовлетворительным. Хорошо еще, что он жив. Если бы это случилось с ним на ранчо или вдали от офиса, он мог бы не выжить. Сердечный приступ в центре Нью-Йорка, по крайней мере, гарантировал скорую медицинскую помощь.
   – Только представь себе: у меня – и вдруг слабое сердце! – пробормотал Хьюго недоуменно. – Будь оно проклято, я всегда считал себя сильным, как бык!
   – Так оно и есть, но ты же человек, – тихо сказала Гарриет. – В последнее время на тебя столько навалилось!
   Он ответил не сразу. Его взгляд стал каким-то отрешенным.
   – Да… наверное, ты права. Глаза, обведенные темными кругами, остановились на лице дочери, и его взгляд стал неожиданно проницательным. – А как у тебя дела, Гарриет? Ты что-нибудь обнаружила?
   – Не будем об этом сейчас, папа, – предостерегла его Гарриет. – Тебе не следует забивать себе голову разными проблемами. Лучше поправляйся поскорее.
   – Но я хочу знать! – упрямо настаивал он. – Ты нашла этого негодяя Грега Мартина?
   – Нет. Прошу тебя, забудь о нем, папа. Все это было так давно.
   – Ты ведь знаешь, он увел у меня твою мать, – сказал он задумчиво. – Она собиралась бросить меня и уйти к нему. Бог знает, что она в нем увидела! Обаяние, я думаю. Обаяние и деньги. Он всегда производил впечатление чертовски богатого человека.
   – Папа…
   Но, казалось, Хьюго ничем нельзя остановить.
   – Знаешь ли ты, Гарриет, как я любил ее – жизнь готов был за нее отдать! А вместо этого… я никогда не хотел причинить ей боль. Я никогда не хотел этого. Я просто ничего не мог с собой поделать. Вся моя любовь словно превратилась в горечь. И я не смог совладать с собой!
   – Папа, прошу тебя! – умоляла его Гарриет в отчаянии. – Тебе опять станет хуже!
   Его рука судорожно сжала ее пальцы.
   – Ведь я никогда не хотел сделать ей больно, Гарри, поверь мне! Я лишь хотел…
   Линия на экране монитора выкручивалась с угрожающей скоростью, и Гарриет похолодела от страха. Она высвободила пальцы из руки отца и, выбежав в коридор, позвала на помощь.
   – Сестра! Скорее сюда, пожалуйста! Мне кажется, у него снова приступ!
   Мимо нее в палату поспешно пробежала сестра, мгновение спустя за ней последовал врач. Гарриет беспомощно стояла в дверях и, прижав руки к губам, наблюдала, как они хлопочут у постели больного. Затем чья-то рука решительно, но ласково обвилась вокруг ее талии, и другая сестра настойчиво увлекла ее от входа в палату.
   – Пойдемте со мной, милая. Я приготовлю вам чашечку хорошего крепкого кофе.
   Гарриет рванулась назад.
   – Но мой отец…
   – Сейчас вам там нечего делать, только будете мешать. Уверяю вас, он в хороших руках.
   – Но… он поправится?
   – Если уж доктор Клейвелл не сможет его спасти, то его не сможет спасти никто, – весьма обнадеживающе заявила сестра.
   Только оставшись одна в роскошно обставленной приемной, Гарриет поставила нетронутую чашку кофе на стеклянную поверхность низкого столика и, меряя шагами комнату, поняла, что сестра так и не ответила на ее вопрос.
* * *
   После первого приступа у Хьюго Салли день и ночь дежурила в больнице, и теперь, когда приехала Гарриет, она воспользовалась возможностью забежать домой, чтобы принять душ, переодеться и хоть немного поспать в собственной постели. И вот теперь Гарриет должна была позвонить ей и сказать, что Хьюго снова в критическом состоянии. Салли, казалось, совсем обезумела от горя и сейчас, должно быть, уже мчалась в больницу, а ее шофер с максимальной скоростью пробирался сквозь нью-йоркские транспортные пробки.
   Ожидая в одиночестве Салли и новостей о состоянии отца, Гарриет в который раз мысленно прокручивала в памяти только что состоявшийся разговор с отцом, словно проигрывала поцарапанную пластинку, игла на которой застревала на одном и том же месте; она расхаживала по комнате, размышляя над тем, что за мысли одолевали его, когда он, прилагая отчаянные усилия, пробормотал эти слова.
   Сначала она предположила, что он говорил об ужасной ссоре, происшедшей между ним и Полой ночью накануне ее отъезда в Италию, ссоре, свидетельницей которой стала тогда четырехлетняя Гарриет, не замеченная родителями. Ее разбудили громкие голоса, и она, выбравшись из кроватки, подошла по коридору к полуоткрытой двери в спальню родителей и стояла, вытаращив глазенки, впервые за свою короткую жизнь напуганная так сильно, а, может быть, даже сильнее, чем когда-либо в будущем.
   В то время Гарриет, конечно, не поняла, что происходит. Лишь позднее она смогла связать воедино отрывочные воспоминания, но даже тогда не могла с уверенностью сказать, была ли реальностью эта картина или же создана ее воображением, словно все это ей привиделось в кошмарном сне. Но теперь, услышав мучительные бессвязные признания отца, она подумала, что, по-видимому, все было именно так, как она опасалась.
   Вполне возможно, конечно, что он винил себя в гибели Полы. Но ему не следовало этого делать – и Гарриет, конечно же, не считала его виновным в смерти матери. Ссора между ними уже не имела значения – Пола все равно уехала с Грегом – не это ли имел в виду отец? Однако горе иногда проделывает странные штуки с совестью. Может быть, Хьюго казалось, что, веди он себя по-другому, Пола сейчас была бы жива.
   «Я никогда не хотел причинить ей боль…» В каждом из этих слов звучало такое страдание… И тут Гарриет неожиданно увидела все в новом свете и похолодела. Она попыталась выбросить эту мысль из головы, не желая даже на мгновение на ней задерживаться, однако она, притаившись в уголке сознания, всплывала снова и снова.
   «Я никогда не хотел причинить ей боль… Вся моя любовь словно превратилась в горечь. И я не смог совладать о собой…»
   Гарриет в ужасе закрыта лицо руками.
   – Нет! – прошептала она, но это слово откликнулось в ее голове криком, а не шепотом. – Нет! Ты не делал этого, папа. Ты не мог иметь к этому никакого отношения.
   Однако, даже отвергая эту мысль, она не могла отогнать ужасного подозрения, которое росло в ней, подобно раковой опухоли.
   Секретарша Тома сказала, что Салли ездила в Италию вскоре после взрыва. Зачем? И почему она так расстроилась, когда Гарриет сказала ей о том, что попытается раскрыть тайну? Не потому ли, что она что-то знала – что-то такое, что ей хотелось сохранить в тайне? А может, она боялась, что Гарриет может докопаться до правды?
   Напряженная, как сжатая пружина, Гарриет ходила по комнате, и непрошенные мысли роились в ее мозгу. Она всем сердцем желала отцу выжить после недавнего приступа и поправиться, но где-то внутри копошился страх. Если он выживет, что тогда произойдет? Неужели ему предстоят новые мучения? Не страх ли перед будущим вместе с душевными страданиями, связанными с прошлым, в конце концов так подействовали на его сердце, что вызвали эти неожиданные приступы? Гарриет сунула руки в карманы, так сильно сжав их в кулаки, что ногти впились в ладони. Ей оставалось лишь ждать в полном бездействии.
* * *
   Хьюго казалось, что он куда-то плывет, полностью отрешившись от своего жалкого слабого тела, лежащего на больничной койке. Он смутно сознавал присутствие оказывающих ему необходимую помощь людей в белых халатах, которые казались ему странно нереальными. Реальностью же стали призраки, которые неотлучно находились при нем в течение всех этих дней, когда его сознание было одурманено транквилизаторами: Грег Мартин, смуглокожий брюнет, почти до неприличия красивый в белых брюках яхтсмена и сорочке с распахнутым воротом; он сам, такой, каким был в дни своей молодости, и Пола. Да, чаще всего Пола.
   «Боже, как она красива», – думал он, и в нем вновь загоралась любовь. Он опять испытывал неутолимое желание, которое она всегда в нем вызывала и которое не угасло с годами. Как же он любил ее! И все еще любит, несмотря ни на что.
   Пола, о Пола, такая желанная, но способная вывести из себя, обожаемая им до безумия, но тогда вызывавшая у него дикую разрушительную ревность. Пола, которая никогда не принадлежала ему полностью, хотя он был на ней женат. Пола, которая шла по жизни, получая все, что хотела, и никогда не задумывалась о последствиях своих действий, но была способна превратить его в раба.
   Потом люди в белых халатах исчезли – он больше не замечал их присутствия. Реальностью была только Пола, и Хьюго казалось, что он вместе с ней перенесся в прошлое и не просто вспоминал, а снова переживал события двадцатилетней давности.

   ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
   Прошлое

   ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

   – Нью-Йорк, Нью-Йорк – я проснусь в городе, который никогда не спит! – распевала Пола, и Хьюго, только что принявший душ и закутанный в огромный махровый халат с монограммой, отвернулся, улыбнувшись, чтобы не поддаться искушению снова заняться с ней любовью. Сейчас для этого не было времени – любое вмешательство в процесс одевания Полы было чревато для них обоих опозданием на работу. Ее привычка затрачивать массу времени на подготовку собственной персоны к встрече с окружающим миром начинала немного раздражать Хьюго по прошествии четырех сказочных месяцев их супружеской жизни – ведь, по его мнению, она была достаточно красива, чтобы выходить из дому без всякой косметики на лице. Но это был такой пустяк, что Хьюго постарался сразу же выбросить эту мысль из головы. Пола привыкла зарабатывать на жизнь своей внешностью. А он был в таком упоении от того, что завоевал ее, что не осмелился даже намеком на осуждение омрачить идиллию.
   Вне всякого сомнения, это была идиллия, потому что Пола обожала Нью-Йорк. С первого момента пребывания здесь она без памяти влюбилась в сверкающий, бурлящий энергией город, и ее глаза сияли, как мириады огней, отражающихся в темных водах Ист-ривер, омывающей Манхаттан. Хьюго испытывал почти детскую радость, показывая ей город. Хотя пронизывающий февральский ветер вздымал вихри пыли на тротуарах вдоль небоскребов, чайки, попав в теплую струю воздуха, планировали над рекой, а такси ярко-желтыми солнечными пятнами оживляли однообразно серые городские улицы. Она обожала большие универмаги, особенно «Блюминг-дейлс», и торговые ряды, любила сверкающие украшения, которые видела у «Ван Клифа», где Хьюго пообещал ей покупать по одной драгоценности на каждую годовщину их свадьбы, ей нравился шик Бродвея и располагающая к отдыху атмосфера Центрального парка.
   Единственное, что ей было не по душе, так это проживание в одном доме с матерью Хьюго, всеми уважаемой Мартой, и Вероникой, младшей из его трех сестер, которая в свои тридцать пять лет все еще была не замужем. Когда Хьюго добился первых успехов, он переселил свою семью из Бронкса в неплохой дом в старом городе, в районе Шестидесятых улиц, и ему просто в голову не приходило подыскать себе отдельное жилье. Они были одной семьей – и, хотя дела у него шли хорошо, он еще не настолько разбогател, чтобы содержать два дома, каждый со своим обслуживающим персоналом, не считаясь с расходами. Когда в прошлом году умер отец, Хьюго радовался, что он всегда рядом с матерью и может ее утешить в горе, ведь она потеряла своего храброго муженька, в которого влюбилась почти пятьдесят лет назад, и теперь неистово цеплялась за Хьюго, единственного сына, мучительно напоминавшего ей мужа.
   Полу приводила в ужас мысль о жизни в одном доме с родней мужа, даже несмотря на то, что у Хьюго были в доме отдельные комнаты. Хотя его квартира была просторной, она напоминала ей о детстве, когда она, Салли и их родители были вынуждены жить вместе с дедушкой и бабушкой. Она не имела ни малейшего желания возвращаться в прошлое, особенно потому, что ей не очень-то нравились Марта и Вероника, а она, по-видимому, не понравилась им. Вероника не пыталась скрыть зависть некрасивой женщины к красавице, а Марта не могла смириться с тем, что больше не может претендовать на все внимание своего сына. Жизнь в такой близости от них делала Полу раздражительной. Она просила, умоляла и всячески обхаживала Хьюго, и, чтобы сделать ей приятное, он снял апартаменты в «Уолдорф Тауэрс», и они стали подыскивать себе дом.
   Спустя довольно продолжительное время они нашли то, что искали – огромный дом из светло-серого мрамора на Семидесятой улице, и как только Пола увидела его, она тут же забыла о том, что считала самым большим недостатком – он находился всего в квартале от старого дома Хьюго. У нее перехватило дыхание от радости, когда она вошла во внушительную дверь парадного и увидела шикарную лестницу, вывезенную морем из Англии и с любовью восстановленную предыдущим владельцем. Она бегала по комнатам, словно ребенок. Ее лондонская квартира могла бы целиком уместиться в уголке одного этажа, а этажей было три, к тому же при доме был огромный сад, уход за которым обеспечит ежедневную работу садовнику, а в определенное время года, возможно, потребует дополнительных рабочих рук.
   Внутри имелся даже плавательный бассейн, устроенный в просторном помещении, которое некогда было танцевальным залом. Пола не верила своему счастью и в сотый раз повторяла себе, как она рада, что вышла за Хьюго, – в Англии ей, возможно, потребовались бы долгие годы, прежде чем она смогла бы замахнуться на дом вроде этого. Даже титулованным джентльменам, которых она знала, было бы нелегко содержать такую резиденцию.
   Хьюго нанял одного из лучших в Нью-Йорке декораторов, и Пола, сосредоточившись, с наслаждением изучала образчики тканей и обоев, которые декоратор приносил ей на выбор, часами перелистывала каталоги и объезжала антикварные магазины в поисках вещей, достойных украсить ее новый дом – от прекрасной мейсенской вазы для фруктов до книжного шкафа с секретером в стиле «чиппендейл». Хьюго был несколько встревожен многочисленными счетами, появлявшимися на его письменном столе, но ничего не говорил, относясь к ним с той же снисходительностью, как и ко всему остальному, что касалось Полы. Устройство нового дома и должно быть дорогостоящим делом, к тому же он мог себе это позволить. Бизнес его процветал, заказы текли рекой, и ему нужен был дом, достойный его успехов. Важнее всего было счастье Полы. Это первое и единственное соображение, которое имело для него значение.
   Вышла ли бы она за него замуж, если бы он был иммигрантом без гроша в кармане, как когда-то его отец? Этот вопрос Хьюго предпочитал себе не задавать, поскольку в глубине души был совершенно уверен, что ответ был бы отрицательным. В тот вечер в ресторане она сказала ему, что ее нельзя купить, но он подозревал, что ее окончательный ответ решили бриллианты и обещание подобных подарков в будущем – ведь именно на это он и рассчитывал. Но даже зная все это, он продолжал ее любить. Если за обладание, пусть даже частичное, этим восхитительным созданием ему нужно было расплачиваться разрешением тратить свои деньги, он был готов платить – и с радостью.
   Но еще больше его тревожило настойчивое стремление Полы присутствовать на каждой неофициальной встрече, на которую их приглашали, а такие мероприятия случались слишком часто. Ведь в последнее время стало модным, чтобы на благотворительном балу или в ресторане, бенефисе или вечере присутствовал кто-нибудь из знаменитостей мира моды – Билл Бласс, Оскар де ла Рента, или Хьюго Варна. Хьюго доставляло удовольствие похвастать своей молодой женой, и все горели желанием с ней познакомиться – возможно, именно поэтому приглашений было так много, трезво рассуждал он. Но он не очень любил бывать в обществе, хотя в разумных пределах это необходимо. Поздно ложиться, есть много калорийной пищи и без конца осушать бокал – такой режим был не для него; для того чтобы творить, ему нужно было иметь свежую голову и возможность восстанавливать свои силы. Но и это он был готов вынести ради Полы. Очевидно, она стремилась встречаться с людьми, чтобы создать круг друзей, но он надеялся, что, когда они устроятся в своем собственном доме, она устанет от этой беспорядочной жизни.
   Впрочем, они должны были вскоре отправиться в двухнедельное турне по Среднему Западу, чтобы продемонстрировать свою коллекцию в крупных универмагах некоторых городов и чтобы возможные покупатели, которые никогда не поехали бы в Нью-Йорк за покупками, могли познакомиться с образцами одежды Варны, примерить приглянувшуюся вещь и заказать ее, минуя посредника, который может проявить излишнюю осторожность при выборе, избегая наиболее авангардных направлений. Хьюго не любил такие турне почти так же, как не любил слишком частые светские удовольствия, но он знал, что они вызваны экономическими соображениями, и для достижения максимального эффекта ездил с коллекцией лично в сопровождении одной из его самых опытных сотрудниц и двух тщательно отобранных манекенщиц. На сей раз одной из манекенщиц должна была быть Пола – он и мысли не допускал о том, чтобы оставить ее дома, а ей не терпелось как можно лучше узнать Америку, хотя он и предупреждал, что у них будет мало времени, чтобы любоваться красивыми видами – демонстрация моделей в одном городе практически ничем не отличалась от подобного мероприятия в другом – приезд, подготовка моделей к показу, демонстрация, продажа, укладка багажа и снова в путь, причем все это в замкнутом пространстве почти одинаковых универмагов. Хьюго по опыту знал, как изматывает подобное турне. Когда оно закончится, думал он, Пола будет рада вернуться к спокойной жизни. А если нет, ну что ж, тогда ему придется спокойно, но твердо объяснить ей, что если она хочет и в будущем с той же безудержной расточительностью сорить его деньгами, то должна быть готова позволить ему рано ложиться спать, чтобы иметь возможность творить на свежую голову.
   Итак, в целом Хьюго был более чем доволен своим новым образом жизни. А судя по тому, как она тихонько напевала про себя, готовясь выйти с ним в демонстрационный зал, Пола тоже была счастлива.
* * *
   Медовый месяц продолжался ровно полгода. Хьюго с помощью своего излюбленного приема прятать голову в песок удавалось игнорировать первые раскаты грома, предупреждающие о приближении бури, но однажды утром, в начале июня, он уже не смог их не заметить.
   Он сидел в своем офисе, с головой погрузившись в работу, когда раздался стук в дверь и к нему заглянул Лэдди Митчел.
   Лэдди Митчел был помощником Хьюго и работал с ним с тех самых пор, как к Хьюго пришла известность, и он уже не мог обойтись без помощника при создании своей коллекции. Подобно многим модельерам, Лэдди был гомосексуалистом, но, в отличие от большинства, он не афишировал этого. Во многих отношениях он был похож скорее на подтянутого студента колледжа, чем на непутевого модельера, в своих шотландских свитерах и белых брюках яхтсмена он также выглядел до смешного молодым. Только с близкого расстояния становились заметны глубокие морщины на загорелом лице и седина в коротко остриженных каштановых волосах. Только тогда можно было догадаться, что он значительно старше, чем кажется, и что ему уже далеко за тридцать, а возможно, и ближе к сорока.
   У Лэдди было все, что Хьюго мог бы пожелать для своего помощника. Он был трудолюбив и надежен и, что важнее всего, так приспособил и направил свой талант, что он, как в зеркале, отражал талант самого Хьюго. Хьюго мог спокойно поручить Лэдди доработать эскиз или выбрать ткань, твердо зная, что все будет выполнено в соответствии с его собственным стилем и что готовая вещь будет подлинным творением Хьюго Варны, даже в глазах опытного ценителя. Но, несмотря на его несомненный талант, Лэдди во всех отношениях устраивала роль помощника. Казалось, его никогда не волновало, что его имя не стоит – и никогда не будет стоять – на фирменном ярлыке; никогда не обижало, что его собственные идеи должны подчиняться стилю Хьюго Варны. По правде говоря, ему не хватало уверенности в своих силах и стремления к самостоятельности – он предпочитал, чтобы кто-то другой получал и аплодисменты, и резкую критику, был вполне доволен своим жалованьем и предоставлял другим преодолевать финансовые трудности.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 [26] 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация