А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Люди из пригорода" (страница 5)

   Не успела она улечься и выключить свет, как на пороге появилась злая, как цепной пес, Элеонора.
   – Что ты разлегся сразу, окаянный, чтоб тебе пусто было! Устал что ли. А я, как я весь день по хозяйству в этом хлеву, света белого не видячи… А он тебе ни тпру ни ну, шасть в постель и спать, как в гостинице.
   Элеонора, как всегда, нагло и бойко лгала – хозяйству, если понимать под ним вытоптанный двор и огород, на котором не росло ничего, кроме бузины, была от нее такая же польза, как от летающих тарелок.
   Явдоха, она уже вошла в образ, голосом Скрыпаля жалобно ответила ей:
   – Ой что-то неможется мне, в голове словно струны гудят, дай мне спокойно полежать – может, полегчает мне…
   – Совсем ты очумел от своей скрипки, – злобно фыркнула Элеонора и изо всех сил хлопнула дверью.
   Явдохе после вчерашней ее прогулки страшно хотелось спать, но она понимала, что сон этот может стать вечным, если она и в самом деле уснет. И она изо всех сил сжимала в руках под одеялом свою верную метлу, на которую и была одна надежда. А сон все норовил ее одолеть, но она не сдавалась, и когда чуть слышно скрипнула дверь и два злобных кошачьих глаза стали бесшумно придвигаться к ней, она окончательно проснулась, и ее сердце, сердце доброй феи, преисполнилось решимости.
   Неожиданно кошка спросила Элеонориным голосом:
   – Ты спишь что ли? – видно, какое-то сомнение закралось в ее пропащую душу.
   Явдоха предпочла не отвечать.
   Кошка прыгнула на постель и хотела уже было прижаться по своему обыкновению к ногам Скрыпаля, чтобы залпом выпить остаток его силы, но тут ловкая Явдоха своими сильными пальцами схватила ее за шиворот, подскочила к распахнутому настежь окну и взмыла в воздух. Еще никогда она так не спешила набрать высоту, зная, что как только кошка придет в себя, борьба будет не на жизнь, а на смерть.
   А кошка, не понимая, что происходит, беспомощно висела у нее в руке, но вдруг Явдоха почувствовала, как зеленый кошачий глаз внимательно осмотрел ее лицо, и кошка сразу же изогнулась, как лопнувшая рояльная струна, и полоснула ее по руке стальными когтями. Но Явдоха лишь крепче сжала ее, понимая, что еще не время, что она еще слишком низко от земли и слишком далеко еще от озера.
   – Я чуяла, что и ты ведьма! Чуяла! – шипела Элеонора. – Пусти меня! Пусти, а не то я всем расскажу, кто ты…
   – Ты, оборотень, уже никогда никому ничего не расскажешь, – ответила ей Явдоха, сжимая коленями метлу, – и к твоему сведению, приблуда, я не ведьма, а фея…
   – Все мы феи! – злобно фыркнула кошка. – Пусти, а не то…
   И она снова, изловчившись, расцарапала Явдохино запястье. Но Явдоха была уже почти у цели – с огромной высоты озеро казалось черным глазом, в котором отражались красавицы-звезды, но и это не оживляло его пустынную, вечно холодную гладь, а наоборот, делало его еще более страшным.
   – Вниз-ка взгляни, – посоветовала Явдоха кошке.
   Та глянула вниз и все поняла.
   – Не смей, подлая ведьма! – истошно завопила она. – Ты не посмеешь!
   Впрочем, это были ее последние на этом свете слова, потому что Явдоха разжала руку и кошка, отчаянно изгибаясь, со все возрастающей скоростью понеслась к черной поверхности озера и без всплеска погрузилась почти на самое дно. Ей удалось вынырнуть – она снова превратилась в Элеонору, и грозно вглядываясь в ночное небо, она быстро поплыла в сторону берега, но тут – в призрачном лунном свете Явдохе все было прекрасно видно – к ней подплыли Петро и Оксана и, распознав нечистую силу, утащили ее на глубину. И тут же разразилась гроза, засверкали молнии, запахло озоном, и Явдоха улетела к себе домой. А поутру на отмели сельчане нашли утопленницу Элеонору.
   И пришлось бы Тарасу Тимофеевичу отпевать заблудшую эту душу, если бы не одно только обстоятельство: сколько ни пытались занести гроб с Элеонорой в церковь – не получалось, словно какая-то невидимая сила выталкивала его прочь из церкви. Попытались похоронить ее на кладбище, но земля, сказывают, не принимала утопленницу и гроб упрямо вылетал из вырытой ямы, и тогда похоронили ее за церковной оградой да камней наложили на могилу побольше, чтобы не тревожил дух ее мирную Горенку.
   А Скрыпаль упросил святого отца окропить всю хату святой водой да отслужить благодарственный молебен за его, Скрыпаля, спасение.
   А потом, потом Элка и в самом деле стала приходить на его репетиции – с мужем она быстро и без сожаления развелась, и, как это бывает средь человеков, они не стали бороться с тем чувством, которое внезапно их охватило, ибо это была любовь.

   Голова и чертовка

   Надо сказать, что и чертовка была не лыком шита, и, кроме того, ей совершенно осточертело сидеть в лесном логове, выслушивать похвальбу лысеющего и впадающего в старческий маразм черта и развлекаться только тем, что прокалывать у машин шины, чтобы насолить случайным, приблудным парочкам. И поэтому в один прекрасный осенний день, когда солнце уже не обжигало, а только ласкало, а в настоянном на лесных цветах и ягодах воздухе уже угадывалась осенняя свежесть, она отправилась в Горенку, притворившись дородной, смуглой цыганкой – гадалкой и продавщицей сигарет.
   Жители Горенки, хотя и не были испанцами, но сиесту блюли истово и только под вечер высовывали из хат свои заспанные физиономии с тем, чтобы сначала окунуть их в лохани с холодной водой, а затем уже рушником смахнуть с обличности остатки дремучего сна. В это самое время, когда оттаявшие в мире грез сердца горенчан были особенно уязвимы, на центральной улице Горенки показалась черноглазая, как водится, цыганка, могучие, ничем не обузданные груди которой колыхались, словно норовя вырваться на свободу из-под блузки, в такт ее танцующей походке – песок за день все же нагрелся и ей, босоногой, приходилось идти на носках. Тут-то ее и возок с сигаретами заприметил недавно проснувшийся Голова. Он как раз сидел на ступеньках хаты в позе роденовского мыслителя и размышлял о том, что тащиться в сельпо нет никакой охоты, а тут – словно сошедшая с картины, смуглая, как персик, цыганочка, да еще и с тем товаром, что ему нужен.
   – Эй, красавица! – окликнул он цыганку.
   – Что тебе? – огрызнулась та, притворяясь, что ей и дела до него нет.
   – Так ты сигаретами торгуешь или просто поругаться пришла? – ответствовал ей Голова, который, как и полагается начальственному лицу, за «ловом в карман не лез.
   – Сигаретами, сигаретами, – добродушнее уже ответила цыганка, толкнула калитку и, колыхаясь, как медуза на волнах, вплыла в его основательно заплеванный дворик.
   Увидев перед собой такое богатство, Голова окончательно проснулся и думал сейчас только о том, чтобы заманить цыганочку в хату.
   – Может ты устала с дороги? – заурчал он, как обожравшийся сметаны кот. – Заходи, отдохни…
   Цыганка не стала заставлять себя долго упрашивать и через минуту уже полулежала на тахте, которая, хоть и была порядком продавлена по вполне понятным причинам, показалась ей просто верхом роскоши по сравнению с охапкой листьев, на которой она по обыкновению спала.
   А Голова, супружница которого утащилась, как он думал, к свояченице, принялся всячески цыганке угождать – чайник поставил, кренделей на стол выставил, а сам уселся рядом с ней, чтобы ее для смеху пощекотать – а та и вправду оказалась хохотуньей и вскоре доставила ему небесную, как он думал, радость. Шалости эти разбудили его половину, которая улеглась отдохнуть в прохладной кладовке, и когда Голова неожиданно услышал ее стоны и охи – она собиралась уже было вставать, волосы на его голове от ужаса встали дыбом, и он упросил полуголую цыганку забраться в одежный шкаф и затолкал туда же сумку на колесах и цветастую юбку.
   А супружница его выползла из кладовки, как кобра из норы, подозрительно косясь по сторонам, и тут злополучные цыганкины цветастые, в розочках трусики, нахально повисшие на спинке стула, привлекли ее взор. Держась за поясницу, Гапка, так звалась половина Головы, подошла к стулу и направила на неожиданную находку пылающие гневом прожектора своих глаз, которые тут же погасли и остекленели от бешенства. Голова даже почувствовал, что пол в хате заходил ходуном, как палуба тонущего корабля, и сообразил, что без спасительной во спасение лжи горемычной его жизни может прийти мучительный и внезапный конец.
   – На улице нашел, – равнодушно сказал он. – Вот и взял, думаю, может, тебе пригодятся…
   Сказав это, Голова для убедительности почесал затылок. И тут же добавил:
   – Во сне слыхал, как кто-то стучался, может, свояченица…
   Голове во чтобы то ни стало нужно было сплавить супружницу, да та и сама любила почаевничать у свояченицы, и Голова надеялся, что она, вспомнив о подружке, уйдет к ней до позднего вечера, чтобы излить душу, а он по свободе выпроводит цыганку…
   Гапка еще раз осмотрела хату, но больше ничего подозрительного не углядела. Она и сама собиралась к свояченице, поэтому решила не портить себе настроения и уже было направилась к двери, но тут за Головой прибежали люди из сельсовета – в лесу был замечен дым, уже вызвали пожарных, и ему пришлось уйти вместе с ними, хотя на душе у него скребли кошки, чтобы попытаться подвигнуть сельчан на помощь пожарным. А на дворе уже, как назло, стало смеркаться – фиолетовый морок, усыпанный звездами, колпаком опускался на Горенку, и зрелище это, если бы не запах дыма, доносившийся из лесу, умиротворило бы разогревшиеся за день души и послужило бы сигналом, что пора уже навестить корчму, чтобы дорога к ней не поросла на веки вечные непроходимым чертополохом.
   А Гапка, оставшаяся на хозяйстве, и вправду вознамерилась примерить чертовкины трусики и примерила, а те словно прилипли к ней и согрели, и по холодным Гапкиным конечностям заструились языки адского пламени, но той, впрочем, об этом было невдомек – она как-то сразу помолодела и похорошела, и зашедший на огонек Тоскливец – он любил потолковать с Гапкой по душам, потому что та была охотницей поговорить, и Тоскливец мог, сколько ему было угодно, на дармовщину поглощать куличики, запеканки, гречаники и всякую прочую снедь, которую в изобилии готовила скучавшая от сидения дома Гапка, – обнаружил перед собой не усталую матрону, а прехорошенькую девушку (Голова бы не женился на дурнушке) с румянцем от уха до уха и пляшущими огоньками в карих глазах.
   Примерявшая обновку Гапка не услышала его стука, и Тоскливцу представилась возможность лицезреть помолодевшую Гапку в кокетливых розочках. Почувствовав, что Головы дома нету, Тоскливец рухнул перед ней на колени, моля о милости – и тут же ее получил – отомстила наконец Гапка блудному супругу и отблагодарила благодарного слушателя своих бесконечных горестных повествований, в которых она представала кем-то вроде похищенной драконом принцессы, а Голова – кровожадным вампиром и оборотнем.
   Голове, однако, в сельсовете не сиделось, потому что одна только мысль о том, что цыганка может расчихаться в провонявшемся нафталином шкафу, заставляла все его естество дрожать, как застывший на холоде кисель. И кое-как уладив дела, он заспешил домой – старухи, сидевшие на лавках перед домами, отметили даже, что Голова не идет, как всегда степенно, выставив перед собой брюхо размером с хорошо откормленного кабанчика, а несется, как «вихорь в пустыне».
   Голова и в самом деле несся по песчаным улицам Горенки, опасаясь, что не сносить ему головы. От этой мысли он от жалости к себе даже прослезился. Скрипнувшая калитка подала сигнал тревоги заворковавшимся Гапке и Тоскливцу, и Тоскливец в своих излюбленных кальсонах и с одеждой в руках был отправлен все в тот же объемистый одежный шкаф. А вошедший Голова обнаружил вдруг розовощекую свою супругу в самом что ни на есть восхитительном расположении духа; поначалу Голова было принял все это за инквизиторскую хитрость, но заметив, что Гапка вдруг стала такая же прехорошенькая, как тогда, когда лет тридцать тому назад он чуть ли не силой затащил ее под венец, он внимательно осмотрел ее со всех сторон, как торгующий лошадь барышник, и вознамерился даже, позабыв в своем восторге о цыганке, проникнуть в райские кущи, но был с позором отвергнут – Гапке нужно было от него избавиться, чтобы потихоньку выпроводить Тоскливца.
   Но и у Головы были известные планы, и он уселся пить чай, а чтобы окончательно убедить Гапку в том, что ей лучше ретироваться к свояченице, вытащил трехлетней давности районную многотиражку и принялся многозначительно читать ее вслух. Гапка, всплакнув про себя, решила, что Тоскливцу ничего в шкафу не сделается, пусть себе посидит, а ночью, когда Голова задрыхнет, она выпустит его на волю. С этим Гапка и ушла.
   Тоскливец тем временем не терял времени даром, ибо в темноте наткнулся на совершеннейшую роскошь и решил даже, что наступили времена изобилия и всеобщего счастья. Цыганка, стиснутая предметами гардероба, ублажала его, как могла, и поэтому совершенно не спешила покинуть схов. Но как только дверь дома оглушительно захлопнулась, продемонстрировав, какого невысокого Гапка мнения о районных писаках, Голова подскочил к шкафу, опасаясь в глубине души, что из него вывалится труп задохнувшейся от нафталинной вони цыганки, но она выплыла из него лебедем, ловко укрыв Тоскливца какими-то Гапкиными тряпками, получила с обалдевшего от всех событий Головы несколько основательно потертых гривен за сигареты и отправилась восвояси строить козни простодушным сельчанам.
   А у Тоскливца грудка была слабенькая, и когда та, которая в темноте отвлекала его от нафталина, покинула его, он вдруг почувствовал, что у него начинаются галлюцинации. Голова и в самом деле мерещился ему оборотнем. Одеться в шкафу у него никакой возможности не было, но и умирать не хотелось. И поэтому он решил прикинуться невменяемым и убедить Голову, что заблудился.
   А Голова, который пил уже третью кружку забористого чая неизвестного, впрочем, происхождения, чуть не захлебнулся насмерть, когда дверь злополучного шкафа внезапно распахнулась и багроволицый, в белоснежно-девственном исподнем Тоскливец величественно вышел из него, словно совершал по горнице Головы крестный ход.
   – Ты откуда тут взялся, окаянный?!! – гневно завопил Голова на своего подчиненного. – Говори, а не то я тебе…
   Тоскливец догадался, что забегавшие начальственные глазки изо всех сил ищут что-нибудь, что поострее да потяжелее, и поспешил Голову успокоить:
   – Известное дело оттуда, откуда все мы беремся, – как всегда муторно и маловразумительно ответствовал ему Тоскливец.
   До Головы, однако, уже дошло, что Тоскливец находился в шкафу одновременно с цыганкой и может, если захочет, подробненько доложить все Гапке, и тогда…
   – Все это ложь! – успокоил сам себя Голова. – Пускай клевещет!
   И приказал Тоскливцу в будущем обходить его дом десятой дорогой, потому что порядочные люди заходят в дверь, а не через трубу и не отсиживаются по шкафам.
   Тоскливец, как всегда, выслушал все поучения Головы с блаженной и одновременно подобострастной улыбкой, но Голова в глубине души чувствовал, что наставлять его на путь истинный все равно, что ловить форель на железнодорожной полосе. И, чертыхнувшись, без обиняков вытолкал Тоскливца из хаты, плюнул ему вслед да запер дверь покрепче.
   А известная нам уже цыганка прошествовала к тому времени до самой корчмы, возле которой и уселась, предлагая всем встречным погадать. Народ, однако, словно нутром чуя подвох, старался держаться от нее подальше, и только основательно натрескавшийся Хорек, супруга которого опять пребывала в какой-то стране с труднопроизносимым названием, решил узнать о том, что же ему предстоит в этой полной горестей и мытарств жизни. Оказалось, что он станет червовым королем и брильянтов у него будет, как прыщей у щекастого подростка, и будут стелить ему люди под ноги красные ковры, а верная челядь – пичкать икрой да семгой с импортным пивом. От таких перспектив Хорек воспрянул не только духом, но и всем свои естеством и стал тихой сапой подъезжать к нежной сивилле, а та, впрочем, и не думала отказываться зайти к нему, чтобы отведать настоящего медку, и отведала его настолько основательно, что целый месяц ее в деревне и духа не было.
   И непримечательный этот вечер так бесследно и канул бы в Лету под аккомпанемент падающих с неба звезд, которым, видать, надоело водить там свои вечные хороводы, если бы не одно обстоятельство…
   Денька через три после приключений с цыганочкой Голова, проснувшись по утру, отправился было по своему обыкновению во двор, к рукомойнику, чтобы всласть поплескаться, при этом брызгаясь и отплевываясь, словно, по выражению Гапки, бегемот на водопое. Во время этого столь любимого им занятия он вдруг нащупал у себя на голове две здоровенные шишки. «Когда ж это я, братцы, так надрался, что даже не помню, что пытался протаранить какую-то стену?», – растерянно подумал Голова и тут же дал себе зарок, что до самого вечера будет вести жизнь исключительно благонамеренную и трезвую.
   Впрочем, водоворот дня тут же увлек его, и он позабыл о своих шишках до следующего свидания с рукомойником. Нащупав на этот раз у себя на голове уже не шишки, а какую-то совершенно невозможную гадость, Голова бросился в комнату и застыл перед зеркалом, утратив на время, что было ему не свойственно, дар речи. Гапка, жарившая на кухне оладьи с яблоками, поинтересовалась было, чего это он пялится в зеркало, как девица на выданье, но в ответ раздался рык настолько львиный, что она сразу прикусила язык, смиренно внесла целое блюдо вкуснейших оладий и не посмела даже спросить, почему это Голова с утра сидит за столом в шляпе.
   А Голова сидел ни жив ни мертв, и в голове его, пустой, как высверленный дантистом и еще не запломбированный зуб, пульсировала одна только мысль – как, как бы ему, Голове, избавиться от позорных козлиных рогов, выросших у него на голове из-за проклятых завистников. Завистников? Да при чем тут завистники? И тут до Головы вдруг дошло – цыганка-то, стало быть, была сатанинского разлива, а он, нечастный, поддался на ее подлые чары и погубил свою вечную душу да еще разукрасил обличность совершенно неприличными рогами. Как же ему теперь сидеть в присутственном месте и справлять Пасху со всем христианством, если у него на голове торжествует ехидный дьявольский знак?
   И нехотя наевшись совершенно восхитительных оладий – от страха Гапка превзошла самое себя, – Голова потащился к парикмахеру Васылю. Васыль, одноглазый, как блудливый кот, был большим специалистом по всякого рода шалостям и умел не только так подстричь почти лысого клиента, что тот сразу начинал себя чувствовать юношей, но и вставить на место сустав, сварить приворотное зелье и, как никто в селе, залихватски, с большим знанием дела, гадал на кофейной гуще. При всем при этом он был молчуном и умел хранить не только свои, но и чужие тайны.
   К нему-то, не чувствуя под собой ног, и потащился прямо с утра Голова, которому голубое небо и ласковое утреннее солнышко казались злобной насмешкой над ним, всеми уважаемым Головой. Даже воробьев, чирикающих, как всегда, в кустах всякую чушь, Голова заподозрил в неуважении к себе и из последних сил заставил себя сдержаться, чтобы не пригрозить им геенной огненной.
   Васыль, к счастью, оказался дома. Голова без промедления выложил ему свою печаль. А тот даже не моргнул от удивления и тут же вытащил отдающую маслом ножовку. Не прошло и несколько минут, как отвратительные козлиные рожки упали к ногам Головы. Васыль заодно его немного и постриг, но когда Голова хотел было отделаться обычной пятеркой, Васыль заломил целый двадцатник, объясняя, что стрижка рогов – занятие крайне утомительное, а он сегодня уже третью пару…
   «Так значит, я не один цыганке попался!» – с облегчением подумал Голова, и впервые за это тоскливое утро кривая, как незарубцевавшийся шрам, улыбка появилась на его губах.
   – Ты ж смотри, никому, – бросил он Васылю, уходя.
   – Знамо дело, – лаконично ответствовал брадобрей, подметая пол.
   И только через несколько месяцев, да и то по странному стечению обстоятельств, Голова узнал, кого еще в тот день черт попутал, потому что деревенские жители носят кепки и шляпы почти постоянно, а Васыль – Васыль умел хранить тайны.
Чтение онлайн



1 2 3 4 [5] 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация