А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Люди из пригорода" (страница 11)

   Дваждырожденный

   Дваждырожденным Богдан назвал себя сам, а сельчане прозвали его просто Контуженным, хотя толком никто не знал, когда именно его контузили – в Афгане или во время Второй мировой войны, – настолько древним казался он под шапкой совсем седых волос, из-под которых виднелось пожелтевшее, в крупных морщинах лицо. Впрочем, никого в селе это якобы и не интересовало, потому что горенчане, хоть и были любопытны до крайности, но виду не показывали и сплетничать предпочитали за глаза. Один только Голова попытался добиться у Дваждырожденного истины в ответ на его требования о пособии и пайке. Но никаких документов у того не оказалось – украли или потерял, и Голова вынужден был заметить со свойственной ему прямотой:
   – Тебя, братец, видать под магазином контузило…
   Дваждырожденный стерпел и больше к Голове по данному вопросу не заходил и перебивался кое-как на ту пенсию, которую ему неизвестно откуда присылали, да на овощ со своего же огорода.
   В селе уже мало кто помнил, почему он окрестил себя Дваждырожденный, хотя история эта была не из банальных. Сказывают, что, пока он носился по далекому Афгану, жители которого отнюдь не спешили с благодарностью принять «интернациональную помощь» и все норовили повесить или, по крайней мере, пристрелить того, кто ее предложил, в Горенку привезли гроб да документы на него, Богдана. Родители его к тому времени уже умерли, и Голова, хотя он и не любил вспоминать об этом, распорядился быстренько похоронить «интернационалиста» на кладбище, подписал все документы, и сопровождавшие гроб солдаты исчезли так же внезапно, как и появились. Голова уже всерьез стал подумывать о том, как бы приступиться к опустевшей хате, и уже было почти решил переписать ее на свою тещу, но тут откуда ни возьмись в селе появился Богдан. И с полным набором орденов, медалей и документов из военного госпиталя. У некоторых знавших его с младенчества старух при виде его чуть не сделался инфаркт, поскольку они уже успели его во всех смыслах похоронить. Но он оказался никаким не привидением и нахально поселился в собственной хате, которую Голова в глубине души уже считал почти своей.
   И тогда по селу поползли слухи, что похоронили не его, Богдана, а он сам специально прислал сотоварищей, которые привезли в гробу множество мешков с отбитыми у моджахедов долларами и драгоценными камнями. Слухи эти ползли и ширились, и днем над ними все смеялись, но по ночам, и особенно в корчме, только и разговоров было о том, найдутся ли в селе смельчаки, которые выроют богатство до того, как комиссованный из-за контузии солдат окончательно придет в себя и сам до него доберется. И, сказывают, смельчаки нашлись, да такие, что потом все село хохотало до боли в животе, а у кладоискателей до конца их дней на головах отметина осталась – никто из них не уберег своей шевелюры – отправились они на кладбище парубки как парубки, а возвратились с лысыми как колено головами. Трудно даже сказать, правда это или нет, но один из очевидцев как-то поздней ночью и только после того, как основательно принял на душу прозрачного, как слеза, напитка, рассказал, что дело было вот как. Четверо друзей-крепышей, околачивавшихся без работы и денег и не желавших, как все, стоять в городе на базаре, чтобы хоть как-нибудь прокормиться, решились все-таки попытать счастья. Приготовили инструмент и в первую же темную ночь, а дело было в начале осени, отправились искать сокровище. Могилу нашли они без всякого труда, да и силы им было не занимать, и через полчаса добрались они уже было до своего, как они думали, сокровища. Раскрутили болты на цинковом гробу и уже было думали его открыть, как вдруг из него раздались автоматные очереди, а потом кто-то стал палить из гранатомета и шум поднялся такой, что ничего нельзя было разобрать, да к тому же еще и ураганный ветер пронесся над лесом и кладбищем, и утром селянам немало пришлось потрудиться, чтоб засыпать неизвестно откуда появившиеся воронки да расчистить дорожки от упавших искореженных сосен.
   История эта наделала шума, над четверкой друзей потешались, как над ненормальными, и еще одна компания охочих до чужого добра искателей приключений отправилась по их стопам. Ходили даже слухи, что это сам Голова их подзадорил и даже бесплатно (вот добрая душа!) напоил их для храбрости за обещание, что они возьмут его в долю. Но и эти смельчаки едва унесли ноги, причем двое или трое из них даже получили ранения, и им пришлось долго краснеть в больнице и лгать, что их обстреляли из проезжавшей машины, а кто именно, они не знают, потому что, во-первых, они не могли признаться, что занимались гробокопательством, а во-вторых, никто бы и не поверил, что покойники умеют так ловко обращаться с детищем инженера Калашникова.
   Могилу снова засыпали, правда, деревенские болтуны продолжали утверждать, что периодически прохожие слышат в углу кладбища шум боя, выстрелы и вопли умирающих, но со временем слухи эти как-то иссякли, да и люди предпочитали об этой истории не вспоминать. И только Дваждырожденный ходил как живое напоминание об ужасах войны. Дваждырожденный он нарек себя после того, как узнал, что один раз его уже похоронили.
   Однако то, что с ним произошло, превратило его не в нытика и пессимиста, а в философа.
   В то памятное для нас зимнее утро, когда Алексей и Запертая Пашка только-только покинули кабинет Головы, а сам он, еще задыхаясь, пытался наугад измерить себе давление, возле его кабинета показался Дваждырожденный. В кабинет он заходить не стал, а только заглянул и провещал, как всегда, четко и лаконично:
   – Мы живем во времени, а оно в нас. Тот, кто познает, как выйти за его пределы, обретет бессмертие. Подумай над этим.
   Голова очень хотел обрести бессмертие. Очень. Да и не удивительно, если его супруге без всяких фитнес-центров удалось помолодеть годков, этак, на тридцать, и хотя Голова к этой, как он выражался, впавшей в детство вертихвостке еще не подобрался, но надежды не оставлял. Натурально, бессмертие было ему необходимо как воздух, чтобы целую вечность наслаждаться юной Тапочкой и своей замечательной должностью. И поэтому он по простоте своей душевной весь день вместо того, чтобы подписывать всякие дурацкие и скучные документы, которые подобострастно подсовывали ему Тоскливец и Маринка, рассчитывавшие, что он пораньше уйдет домой и тогда они тут же прицепят на двери сельсовета табличку с сакраментальной и в то же время строгой надписью «Работает комиссия. Не беспокоить!», размышлял над словами Дваждырожденного. Причем так усердно, что к вечеру у него началась отчаянная мигрень. Даже Маринка была ему уже не мила, а Тоскливец, тот вообще представлялся вампиром, который тайно, каким-то одному ему известным образом, пьет его кровь.
   Итак, кончилось все не бессмертием, а страшнейшей головной болью, да такой, что все вокруг него вдруг потемнело, словно песчаная буря налетела на Горенку из далекой Сахары. Голова посмотрел на часы – ровно полдень, и хотя зимой в Горенке смеркалось рано, но до темноты оставалось еще несколько часов. «Неужели нечистая сила?» – тревожно подумал Голова и для храбрости крикнул в сторону приемной: «Маринка! Чайку, да погорячее!». Надо сказать, что после того случая, когда призраки крестоносцев ворвались в его дом, Голова стал суеверным до крайности, непрерывно крестился и даже меньше стал красть. «Только бы никто больше не приходил, только бы никто…» – думал Голова и меланхолично рассматривал пушистые снежинки, которые сыпались на Горенку, как из рога изобилия, угрожая засыпать ее к утру по самые крыши. Но тут дверь со скрипом раскрылась – средства на ее смазку предусмотрены не были – и в сельсовет жизнерадостно ворвался Прыгучий Павлик. Увидев его, Маринка и Тоскливец сразу забились по углам, словно к ним пожаловал не плюгавый, загорелый, как цыган, шатен, а торжествующая чума. Впрочем, их можно было понять – репутация у Павлика была, прямо скажем, никакая. Он нигде не работал, разве что только числился в нескольких государственных учреждениях, в которых его принимали на работу только для того, чтобы уволить при первом же сокращении. И поэтому половина его жизненной энергии уходила на то, чтобы заводить все новые и новые трудовые книжки и нужные знакомства, чтобы оформляться на мизерные ставки, из которых он к тому же вынужден был выплачивать кому нужно известную мзду. Вторая половина его жизни припадала на воровство. Врожденная клептомания и необъяснимо пылкая любовь к самому себе сделали свое дело – Павлик крал все, что попадалось ему под руку. Поскольку числился он в государственных ведомствах и одевался солидно, то заподозрить этого солидного человечка в том, что он только что украл вилку или носовой платок, было нелегко. А когда его ловили за руку, он сразу же начинал хлопать глазами, как сова, которую вытащили на свет, и божиться, что пострадал из-за близорукости (хотя на самом деле зрение у него было, как у орла, и очков он никогда не носил) и собственной скромности, и нес при этом такую околесицу, что слушать его не было никакой возможности. В большинстве случаев его просто выталкивали взашей. В селе люди предпочитали с ним не здороваться, а в корчму пускали только тогда, когда он заранее оплачивал рюмку известного напитка с неизменными двумя кусочками зажаристой домашней колбаски. Одним словом, личность была такая темная, что даже Голова старался держаться от него подальше. Но сейчас, когда его застали «при исполнении», деваться Голове было некуда и он с тоской подумывал уже о том, какую порцию бреда, божбы и чепухи ему придется сейчас выслушать.
   Павлик, однако же, никогда не замечал, что люди его сторонятся, и даже, напротив, считал себя душой общества, потому что еще в школе выучил несколько тошнотворных анекдотов и мог с важным видом и со знанием дела вставить в разговоре с базарной торговкой какое-нибудь новомодное словцо типа «веб-сайт».
   – Привет, Голова, – развязно поздоровался он, словно был Голове ровня или дружок.
   – Давай, покороче, – хмуро ответствовал Голова, на которого при виде Павлика мигрень, накликанная Дваждырожденным, сделала второй заход – на Голову опустились сумерки, виски сжал омерзительный обруч, а спасительный горячий чай с таблеткой пятирчатки превратился в недосягаемую мечту, поскольку Маринка была уверена, что Павлик наводит на нее порчу, и поэтому нельзя было надеяться на то, что она принесет чай, пока этот крохобор не уберется восвояси.
   – Да вот на ужин хотел вас пригласить, – умильно улыбнулся Павлик, – тесть копченого поросенка прислал и еще кое-чего, да и половина постаралась по части маринадов…
   Голова, надо сказать, поросят любил как раз копченых, да и от остренького мигрень могла пройти, и поэтому предложение Павлика пришлось как раз кстати.
   – Да и на крестничка посмотрите, оказия будет, – блудливым соловьем продолжал заливаться Павлик.
   Голова был крестным почти у всех сельских детишек, однако припомнить, что он кум Павлику, никак не мог.
   Сердце, правда, вещевало Голове, что во всем этом скрыт какой-то подвох, но какой именно, он разобрать не мог, и к тому же разбушевавшаяся мигрень притупляла его обычную бдительность. И поэтому он на радость Маринке и Тоскливцу позволил Павлику себя увести, хотя на душе у него и скребли кошки, а лицо само по себе стало вдруг выражать нечто вроде великомученичества да причем так убедительно, что Маринке на какое-то мгновение даже стало совестно – храбрый Голова отводит от нее с Тоскливцем беду и принимает удар на себя. Впрочем, она тут же вспомнила, что удар имеет вид копченого поросенка, и принялась тут же жалеть самое себя – уже под тридцать, а она все продолжает прозябать в селухе, и, быть может, зря она тогда не поддалась на уговоры того пронырливого ухажера, который доказывал ей, что работает режиссером, и для убедительности притаскивал видеокассеты со всякой похабщиной, чтобы ее, Маринку, раздраконить…
   Ее минорное настроение настолько овладело ею, что она отмахнулась от Тоскливца, как от надоедливой мухи, когда он, как только за Головой захлопнулась дверь, как всегда, почти бесшумно подполз к ней со всякими шалостями. Тоскливец подумал было, что она просто кокетничает, но тут на его беду в сельсовет, невзирая на предупреждение о работающей комиссии, которое он уже предусмотрительно вывесил, заглянул Дваждырожденный. Увидев Тоскливца возле Маринки, Дваждырожденный оглушительно провещал:
   – Спасется лишь победивший похоть!
   Дверь со скрипом захлопнулась, и Маринка, окончательно отстранив от себя Тоскливца, принялась надевать дубленку. Тоскливец, выдававший себя за человека деликатного, настаивать не стал, а помчался прожогом к себе домой в надежде, что к нему наконец заглянет на огонек окончательно помолодевшая Тапочка. Он уже три месяца после работы отлеживался в постели и копил для нее, несравненной, силы и комплименты, и хотя она не спешила навестить его и даже с трудом узнавала на улице, когда он по-подхалимски перед ней раскланивался, как почуявший весеннее солнышко павлин, он все же не оставлял надежд на свое счастливое будущее.
   В этот вечер его напряженное ожидание увенчалось успехом, но совсем не тем, который он предвкушал. Кто-то громко постучал в дверь, и когда Тоскливец как человек аккуратный и предусмотрительный посмотрел в глазок, то увидел перед собой, как всегда, оскаленную от бешенства пасть своей подруги жизни. Ошарашенный Тоскливец так и сел на холодный как лед линолеум у двери и несколько минут не мог себя заставить протянуть руку к двери. Но стук в дверь не прекращался и, более того, становился все более грозным, и до Тоскливца наконец дошло, что он был замечен, и ему пришлось преодолеть силу гравитации, оторваться от пола и дрожащими, как у смертника, поднимающегося на эшафот, ногами подойти к двери. Впрочем, он тут же сделал вид, что бесконечно рад и бросился открывать дверь своей ненаглядной половине. Но та шипящей от избытка электричества молнией, в потертом кожаном пальто и с такой же кожаной сумкой в руках ринулась мимо него во вторую комнату, а затем принялась обшаривать шкафы и забитые всякой гадостью сундуки. И только когда она убедилась, что ее супруг действительно один, она несколько расслабилась, продрогшая ее физиономия оскалилась в подобие той улыбки, которая возникает на морде у только что загрызшей дичь львицы, и сообщила опешившему от нечаянной радости Тоскливцу, что решила облагодетельствовать его своим присутствием.
   Тоскливец, которому в этот вечер судьба вместо Гапочки преподнесла то, что ему полагалось в соответствии со свидетельством о браке, окончательно приуныл, но виду не подал и, кудахтая что-то маловразумительное, принялся собирать на стол то немногое, что у него обнаружилось в холодильнике.
   А Голову тем временем усадили за стол в плохо проветренном помещении, в котором обитал Павлик со своей молчаливой половиной и двумя проворными, под стать папочке, мальчиками. Мы еще не сообщили тебе, о терпеливый читатель, что от Павлика, быть может, по причине его невероятной юркости, бойкости и прыгучести исходил какой-то особый, удушающий окружающих запах, напоминающий, пожалуй, те «духи», которые выстреливает в обидчика разъяренный скунс. В тот вечер, правда, запах этот был несколько заглушён ароматами, исходившими от недавно натертого хрена, солений и лоснящегося каплуна. Голове, однако, показалось, что, увидев его, поросячья харя, в пасть которой Павлик воткнул бутафорскую розочку, ехидно расплылась в зловещей улыбке, но Голова, которому уже отчаянно хотелось наконец выпить и закусить, списал все на мигрень.
   А хозяйка и в самом деле постаралась на славу. Голове, впрочем, было невдомек, что происходит нечто совершенно невероятное – Павлик никогда и ни при каких обстоятельствах гостей не принимал, считая это непозволительной роскошью и расточительством. Голова тем временем наслаждался копченой свининкой и обжигающим внутренности, но согревающим душу напитком.
   – Славную свинью тебе прислал тесть, – похвалил Павлика Голова, оттирая со рта салфеткой жир, чем вызвал недоумение хозяйки – Павлик как человек благоразумный женился на круглой сироте. – Да и ты, видать, неплохо в своем ведомстве зарабатываешь…
   – Голодаю я, – пробурчал в ответ Павлик, запихивая в рот кусок свинины одновременно с нежинским огурчиком. Дело в том, что Павлик выпил рюмку и совершенно забыл, что сидит за столом, а так как у него всегда были наготове две темы – первая, что он голодает, а вторая, что его уволили не по справедливости, то он и завел свою обычную песню…
   – Ну, ты это, братец, заврался, – укоризненно заметил Голова, которому незаметно от хозяйки пришлось расстегнуть пояс, чтобы не задохнуться.
   Павлик и сам заметил, что оплошал, и тут же бросился обхаживать Голову и наливать ему рюмочку на посошок, а^ потом рюмочку, чтобы волки нас по ночам не пугали, и было этих последних рюмочек столько, что Голова вдруг оказался в густом тумане, из которого иногда выглядывал надоедливый Павлик и тыкал ему, Голове, какую-то бумаженцию, от которой Голова открещивался, как от черта, ибо был человеком по-своему строгих правил и на пьяную голову ничего не читал и ничего не подписывал. И тут сердце провещевало ему, что пора уносить ноги подобру-поздорову, пока не поздно, и он кое-как выбрался из-за стола и пробрался к выходу. Павлик изо всех сил извивался вокруг него мелким бесом, цыкал от удовольствия зубом и притворялся, что помогает Голове напяливать пальто, а на самом деле вытащил у него кошелек и аккуратненько выгреб из него все, что там было, включая лотерейный билет и мелочь.
   Когда Голова добрел наконец до дома, то скорее напоминал снежную бабу, чем начальника казенного учреждения. Гапка, провозившаяся весь вечер с ужином, только руками всплеснула:
   – Опять напился, окаянный!
   Но Голова плохо расслышал то, что она сказала, и принялся гоняться за ней по избе, как горный козел, пока не свалился то ли от усталости, то ли оттого, что просто заснул.
   А Тапочка быстренько оделась и, не зная, что к Тоскливцу заявилась его Клара, быстрым шагом направилась к нему в гости, чтобы отомстить Голове за его художества. На ее счастье, Клара, которую уж никак нельзя было обвинить в домоседстве, невзирая на обжигающий холодный ветер, утащилась к Параське, чтобы задурить ей голову и доказать свою непричастность к краже чертом дукатов. И поэтому, когда Тапочка постучалась к Тоскливцу, он поспешил ей открыть, а когда открыл, то она увидела его хмурую физиономию – он был уверен в том, что это воротилась его змееобразная супружница. Увидев Тапочку, Тоскливец залопотал, как обезумевший от нежности бурундук.
   – Наша снегурочка, снегуронька пожаловала, вот радость-то, – и он бросился снимать с нее шубку и то, что было под шубкой, и совершенно забыл, что грозная, как Немезида, Клара обретается совсем неподалеку.
   И так Тапочка и Тоскливец ублажили друг друга, что позабыли обо всем на свете, и черт, единственный свидетель их недолгого счастья, уже даже стал подумывать о том, как им насолить, и надумал, и бросился под окно к Параське, перепугал собак и вообще устроил страшный переполох.
   И Клара, которой таки удалось обвести Параську вокруг пальца, вдруг вспомнила о том, что на дворе ночь, и стала собираться домой. А черт, чтобы ее окончательно довести до белого каления, повел ее по скользинкам, по которым она неслась, проклиная все на свете и набивая синяки и шишки, и дул ей в лицо обжигающим ветром, и хохотал ей прямо в ухо, и она, догадываясь, что шутки с ней шутит сам враг рода человеческого, тряслась как осиновый листок и мечтала только об одном – добраться наконец домой и прямо в одежде броситься в постель, натянуть на голову одеяло и забыться.
   Вот в каком расположении духа оказалась Клара в родных пенатах. К ее удивлению, супруг не бросился ей открывать, и она получила очередную порцию снега и колючего, норовившего выморозить ее внутренности ветра. Тогда она принялась так колотить в дверь, что чуть ее не выломала, и Тоскливец, который аккурат в этот момент размещал Тапочку в одежном шкафу, уже даже заподозрил, что пришел его смертный час. И как только шкаф был надежно заперт, он положил ключ к себе в карман и, изобразив на лице глубокий сон, словно на ощупь потащился открывать дверь.
   Впрочем, он был прав, что открывал дверь не глядя, потому что то зрелище, которое являла собой основательно примороженная Клара, было не для слабонервных.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 [11] 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация