А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "«Контрас» на глиняных ногах" (страница 9)

   – Анна Степановна, вас Федор Тихонович спрашивает! – И этот возглас на русском языке показался Белосельцеву упоительным и родным. Поравнявшись со светлобродым, спросил:
   – Извините. Не скажете, где здесь начальник госпиталя?
   – Колобков? – быстро, с любопытством осмотрел Белосельцева врач. – Да он в операционной, подготавливает помещение. Там найдете, – махнул рукой в глубь каменного здания и исчез в одной из палаток, на которой была прибита дощечка с надписью «Терапевт» на двух языках, испанском и русском.
   Вместе с Сесаром они вошли в помещение госпиталя. Сквозь открытые окна и двери дул теплый сквозняк, смешанный с запахами больницы. В палатах на койках лежали и сидели больные, иные бродили по кафельному истертому полу. Найдя на табличке надпись «Операционная», Белосельцев постучал:
   – Позволите?
   К ним вышел доктор в белом халате, сероглазый, с прямым крепким носом, твердым подбородком и выправкой, выдававшей военного.
   – Что вам угодно? – спросил он, строго и сдержанно оглядывая Белосельцева, чуть улыбаясь на широкую улыбку Сесара.
   – Видите ли, я журналист, Белосельцев… Мы с коллегой из Министерства культуры совершали поездку к границе, и так неловко случилось… Упал и, кажется, плечо повредил… – Белосельцев смущенно кивнул на свое левое плечо, которое вздулось под рубахой и продолжало болеть.
   – Колобков, начальник госпиталя, – с некоторым опозданием представился доктор. – Пройдите, я посмотрю плечо…
   В операционной горела голубоватая кварцевая лампа, источая стерильный запах озона. Над пустым операционным столом нависли хромированно-зеркальные незажженные светильники. В стеклянных шкафах блестели инструменты, тубусы. Стояли приборы искусственного дыхания, баллоны с кислородом. В приоткрытом окне высился изумрудный вулкан с перламутровым, похожим на раковину облачком. Дверь в соседнее помещение была приоткрыта. Там кто-то находился, раздавалось негромкое стеклянное позвякивание.
   – Прошу сюда. – Колобков указал Белосельцеву на круглое, без спинки кресло. Сам осторожно расстегнул ему рубаху, бережно, чуткими, чисто вымытыми руками спустил рукав, обнажив бугристый, с малиновым синяком выбитый плечевой сустав, который пугал Белосельцева своим уродством, синевой набухших травмированных сосудов, ноющей болью и предчувствием еще более острого страдания.
   – Сильный вывих, – говорил Колобков, едва прикасаясь к воспаленному плечу прохладными осторожными пальцами. – Сейчас вправлю. Будет больно. Приготовьтесь терпеть. – Он повернулся к раскрытым, ведущим в соседнюю комнату дверям и громко позвал: – Валентина, плотный бинт, йод, нашатырь!..
   Там, куда он крикнул, раздались негромкие шаги, в дверях появилась женщина в белом халате, белой шапочке, накрахмаленных до снежной голубизны, и, пока она приближалась, обращая к Белосельцеву спокойное, свежее, молодое лицо, открытый лоб с прямыми золотистыми бровями, высокую голую шею с золотистой струйкой цепочки, Белосельцев изумленно узнавал в ней ту, с кем летел над ночным океаном, исподволь созерцая в сумраке дремлющего салона, любовался ее утренним близким лицом, окруженным изумрудно-синей красотой Карибского моря, кинулся заслонять, когда из подбитого самолета вырвался клок пламени и летел по небу, среди огненных пунктиров зениток, готовый упасть ей на голову. Эта была его спутница, которая, как статуя на носу корабля, привела его на другой континент, под удар бомбардировщика, а потом исчезла, и он среди новых впечатлений и встреч лишь раз мимолетно вспомнил о ней среди развалин собора.
   Теперь она входила в операционную, и ее глаза, рассеянно остановившиеся на Белосельцеве, изумленно дрогнули, стали яркими, серо-зелеными, и губы, чуть приоткрывшись, были готовы издать восклицание. Но присутствие Сесара, его камуфлированная форма с кобурой на поясе, вид обнаженного, изуродованного плеча, над которым склонился Колобков, удержали этот возглас. Порозовев, опустив глаза, она поставила на стеклянный столик пузырьки, положила запечатанный свиток бинта.
   Колобков наложил на сустав свои большие осторожные пальцы, прикрыл багровое вздутие белыми прохладными ладонями.
   – Терпите!.. – Резко, с силой толкнул. Слепящая, словно молния, боль прошла сквозь плечо в сердце, покрывая копотью высокое солнечное окно с изумрудным вулканом и перламутровым облаком. Теряя сознание, Белосельцев старался обнять это спектральное небесное диво. Погружался в сумеречность, как в толщу водяной бездыханной тьмы. И снова выныривал в свет, в слабость, в вялое колыхание сердца, в жгучий морозный запах нашатыря. Близкое, нежное лицо с приоткрытыми розовыми губами, воздетыми золотистыми бровями склонилось над ним. Колобков, стоящий с другой стороны, легонько пошлепывал Белосельцева по щекам:
   – Все хорошо, все нормально!.. Валентина, стягивающую повязку!.. Пусть рука повисит на перевязи сутки-другие…
   Белосельцеву было неловко за обморок. Беспомощно, виновато позволял себя бинтовать, слыша свежий запах ее теплой кожи, тонких духов, крахмальной ткани, из которой выглядывала белая дышащая шея с бисерно-золотистой цепочкой.
   – Как самочувствие, Виктор? – Сесар смотрел на него выпуклыми, сострадающими глазами. – Вы можете сейчас подняться, чтобы ехать в гостиницу?.. А я навещу штаб, чтобы получить у команданте Рамиреса разрешение для работы в его зоне ответственности.
   – Вам не нужно ехать в гостиницу, – сказал Колобков, понимающий испанскую речь Сесара. – Вы можете остаться в госпитале, у нас есть незанятая палата. И опять-таки вам не нужно ехать в штаб к команданте Рамиресу, через полчаса он сам будет здесь. Он навещает своего раненого товарища, субкоманданте. К тому же маленький секрет, – усмехнулся Колобков. – Команданте Рамирес полюбил наш борщ. Сегодня у нас на обед фирменный украинский борщ. Команданте придет его отведать. Так что оставайтесь, погостите.
   Белосельцеву хотелось обратиться к Валентине, убиравшей пузырьки, остатки бинта, хирургические ножницы, обратиться к ней со словами благодарности и еще с Бог весть какими словами, в которых он постарался бы выразить свое изумление по поводу случайности их нынешней встречи, случайности их соседства в ночном самолете, а также по поводу странного совпадения этих двух случайностей. Но Колобков повел его и Сесара в палату, находившуюся в дальнем флигеле госпиталя, и они с Валентиной лишь обменялись быстрыми взглядами.
   Палата была чистой, с двумя застеленными кроватями, с видом все на тот же великолепный, царственный вулкан, казавшийся выточенным из зеленого прозрачного камня с недвижным таинственным облаком, в котором дрожала солнечная радуга. Словно на вершине, укутанная в сияющий покров, стояла фигура, как на иконе Богоявления. И Белосельцев поискал на склоне и не нашел упавших ниц апостолов.
   Пока Колобков размещал их в палате, Белосельцев вспоминал все, что читал об этом госпитале в газетах, перед полетом в Никарагуа. О том, как госпиталь, укомплектованный военными врачами, на двух «Антеях», с оборудованием и медикаментами, летел в Никарагуа, где только что прошли небывалые ураганы и ливни, выступили из берегов озера и реки. Вода сметала поселки, рвала мосты, топила людей и скот. А когда отступила, целые районы, лишенные дорог и электричества, продовольствия и крова, были обречены на несчастье. Начались эпидемии, мор, в сочетании с военной блокадой грозившие бедствием сандинистской революции. «Антеи» несли через океан грузовики и фургоны, палатки и операционные. Прямо с аэродрома из-под гудящих турбин выезжали тяжелые «ЗИЛы», катили в Чинандегу. Военные врачи по приказу, по первому зову уложили пожитки, оставили домашних и близких и из русских морозов вдруг оказались в тропиках, в очагах эпидемии. На третий день еще не устроились сами, а уже начали прием пациентов. Вдвое, втрое превышают нормы приема, оперируют, лечат, спасают. Публикация называлась «Русский корпус быстрого реагирования», и, вспоминая ее, Белосельцев удивлялся тому, что негаданно оказался среди упомянутых палаток, врачей, у подножия вулкана, о котором также упоминалось в статье.
   В дверь постучали. Просунулась белесая голова в колпаке, раскрасневшееся, в капельках пота, лицо:
   – Борщ готов, Николай Спиридонович!
   – Идем, – сказал Колобков, кивком отсылая посыльного. – Приглашаю отведать борща!
   Они вышли в душный, горячий, словно кипящий, воздух. Прошли на тылы госпиталя, где правильными рядами были натянуты военные палатки. Колобков, чуть посмеиваясь, но и с нескрываемой гордостью рачительного хозяина показывал брезентовое палаточное поселение.
   – «Улица Горького». – Он проводил гостей сквозь узкий, между жилых палаток, проулок. – «Сандуны». – Кивал на колесный фургон полевой бани. – «Парк культуры и отдыха». – Указывал на волейбольную площадку, натянутый киноэкран. – Ну а это ресторан «Славянский базар».
   Он провел экскурсантов мимо кирпичной, под навесом, печи с огромными кастрюлями. Впустил в шатер со столами и лавками. Усаживались. Белосельцев с подвязанной левой рукой. Сесар, неловко втискивая между столом и лавкой свое крупное тело. Колобков подвигал миску с нарезанным хлебом. И тут же из-за голов проворные руки ставили перед ними наполненные до краев тарелки с розово-золотистым, благоухающим борщом, и Белосельцеву стало весело от вида аппетитного домашнего кушанья.
   В столовую входили врачи, здоровались, желали приятного аппетита. Белосельцев искал среди них Валентину. Вошла, в легкой блузке, со знакомой золотистой прической. На него не взглянула. Села где-то в дальнем углу, заслоненная шумной компанией докторов.
   – А вот и команданте Рамирес! – Колобков подымался навстречу молодому щеголеватому военному, входившему под своды палатки. – Компаньеро, прошу сюда!
   Познакомились. Перед команданте появилась тарелка борща, и он засмеялся, втянул ноздрями душистый горячий пар.
   – Пришлю военных разведчиков, чтобы раздобыли у вас рецепт. – Белозубый команданте с наслажданием, обжигаясь, глотал полюбившееся блюдо.
   – Присылайте лучше поваров. Научим варить. Борщ по-сандинистски, – вторил ему Колобков.
   – У нас еще очень молодая революция, всего три года. Еще не научились варить борщ. У вас революция шестьдесят с лишним лет. Вы уже научились.
   – Будете есть борщ, разобьете «контрас».
   – Очень хорошее русское слово «борщ», – нахваливал команданте, дуя на горячую ложку. – Очень хорошее русское слово «Калашников».
   Смеялись, слегка друг над другом подшучивали. Видно было, что они нравятся один другому – этот лобастый сероглазый русский доктор и смуглолицый, с офицерскими усиками сандинист.
   – Как вы нашли друга? Как, по-вашему, чувствует себя субкоманданте Мануэль Санчес? – спросил Колобков.
   – По-моему, ему гораздо лучше, поправляется. Но все еще слаб. Третье ранение. Первое было в Эстели, когда мы партизанили и напали на гвардейский патруль. Второе в Масае, когда нас бомбили. А третье теперь, на границе, у Сан-Педро-дель-Норте. Три ранения – это много. Но он рвется на фронт, в Пуэрто-Кабесас, куда получил назначение.
   – Мы отправим его долечиваться в часть. Пошлем с ним доктора или сестру. Будем делать в дороге уколы, перевязки. Мы считаем, опасность уже миновала.
   – Спасибо, – сказал команданте.
   Белосельцев наблюдал его гладкое, смуглое, очень молодое лицо, которое излучало едва заметное свечение, даже когда глаза его становились строгими и серьезными. Он заметил такое же, едва уловимое, свечение на лицах Сесара и Росалии, а также у милисианос, маршировавших в квартале Батаола. Такое свечение бывает у влюбленных людей, а также у молодых матерей, когда они подносят к груди младенцев. Это свечение фиксирует фотопленка, и оно присутствует на русских фотографиях 20-х годов, изображавших солдат и рабочих, крестьян из кооперативов и студентов рабфака. Природа этого света остается невыясненной, но, возможно, он связан с особым состоянием души, окрыленной революцией. В следующем поколении, когда окрыленность исчезает, вместе с ней пропадает свечение.
   – Команданте. – Сесар, не принимавший участия в разговоре, теперь обратился к офицеру, бывшему моложе его, с подчеркнутым почтением, признавая в нем командира. – Компаньеро Виктор, советский журналист, и я – мы выполняем задание Фронта. По программе, с которой готовы вас ознакомить, мы предполагаем выйти завтра с патрульным катером в залив Фонсека. Мы хотели бы получить на это ваше согласие.
   – Мне известно о вашем прибытии. – Команданте стал строгим, подчеркивая свою значимость, осведомленность и властность. Было видно, что эту должность он занимает недавно и ему доставляет удовольствие распоряжаться и командовать. – Я разговаривал с Манагуа. Вы сможете завтра выйти на катере. Сможете познакомиться с береговой обороной, с зенитными батареями в порту Коринто. Если повезет, – он утратил свой начальственный тон, вновь превращаясь в легкомысленного молодого офицера, – увидите американский фрегат, а то и авианосец. Постарайтесь с ним не столкнуться. Потопите его, будет неприятный дипломатический инцидент.
   – Мне бы хотелось также побывать в Сан-Педро-дель-Норте. – Белосельцев решил воспользоваться непринужденной обстановкой, в которой протекал разговор. Ему нужно было попасть на участок границы, где, по непроверенным данным, сандинисты перебрасывали оружие в Сальвадор.
   – Компаньеро Виктор только вчера прилетел из Москвы, и у него обширные планы. – Сесар словно извинялся за настойчивость журналиста, не имевшего достаточно времени, чтобы вникнуть во всю сложность и деликатность приграничной обстановки.
   – В Москве уже снег, наверное? – Команданте оставил замечание Белосельцева без ответа.
   – Нет, еще дождь.
   – У нас тоже скоро начнутся дожди. Армии, строящей рубежи обороны, придется туго. Зальет блиндажи и окопы. – И опять, став серьезным и назидательным, произнес: – Наша армия только учится современной войне. Вчера еще мы были партизаны с охотничьими ружьями, стреляли из засады. Теперь у нас есть пушки, бронетранспортеры и танки. Если гондурасская армия нарушит границу и попытается пройти на Манагуа, мы ее остановим и повернем. Но если с нею пойдет морская пехота, если на Манагуа будет выброшен парашютный десант «коммандос», мы вернемся к партизанской войне. Будем бить гринго из-за каждого куста и камня, даже кремниевым ружьем. Партизанскую армию, состоящую из народа, вкусившего свободу, разбить нельзя, как нельзя разбить наши вулканы, наши озера, наши землю и воздух. Это они, наши вулканы и реки, разобьют морских пехотинцев.
   Белосельцев слушал его некомандирскую, с избыточной образностью речь. Словно устыдившись своей романтической взволнованности, команданте чуть нахмурился и перешел на военный язык:
   – У побережья, прилегающего к «району ответственности», действует соединение американского флота в составе авианосца, эсминца и двух фрегатов. По неподтвержденным данным, тут же находится американская подводная лодка. С лодки спускаются быстроходные катера, доставляются к нашему берегу подводные диверсанты. Ими уже повреждены и взорваны объекты на побережье. Мы ведем с ними борьбу средствами армии и пограничников. – Произнеся это, он обращался к Колобкову доверительно, нарочито спокойно, и стало вдруг понятно, чего ради он приехал в расположение советского госпиталя. – Стало известно, что в район Чинандеги просочилась банда «контрас». Та, что прорвала границу на прошлой неделе. Ее цель – посеять панику в городе и, по возможности, напугать ваш персонал. Помешать вашей деятельности среди населения. Знайте, армия сделает все, чтобы защитить город и госпиталь. Но все-таки, я вас прошу, будьте начеку.
   – Мы всегда начеку, – спокойно ответил Колобков, оглядывая палатку, где шумно, со смехом, не ведая об опасности, обедали медики.
   – А вас я прошу, – команданте повернулся к Сесару и Белосельцеву, – свяжитесь со мной. Я уточню обстановку в районе Сан-Педро-дель-Норте. Туда послезавтра выступает наш конвой, вы можете к нему присоединиться.
   Он поднялся, молодой, стройный, чем-то напоминающий студента. Пожимая Колобкову руку, пригласил:
   – За вами ответный визит в штаб. Угощу не борщом, а фасолевым супом.
   – А как же креветки? Где обещанные дары моря? – сказал Колобков.
   – Увы, креветок нет. Все катера и рыбачьи лодки несут у побережья патрульную службу. – Отдал честь и ушел.
   После обеда Сесар уехал в город, навестить своих родственников, а Белосельцев принял предложение Колобкова, улегся в палате, поудобнее устроив больную руку, и, овеваемый теплым душистым ветром, мгновенно заснул.

   Проснулся и увидел, что комната багряно-красная – блокнот на столе, простыня, брошенная на стул рубаха, стена, потолок. Повернулся к окну – багрово и мощно светил за окном вулкан. Раскаленный, в сумрачно-диких осыпях, в алых курчавых лесах, с малиновой пышной тучей. Казалось, он весь наполнен тяжелой и жаркой кровью из лопнувшей подземной артерии. От него изливалась страшная, бурлящая сила света, расширялась в небе, бежала по земле, поджигала дома и деревья. Луговина в травах, островерхие палатки, стоящая лицом к заре женщина, расчесывающая гребнем длинные волосы, – все было красным. Пугаясь, пораженный могучим явлением света, он вдруг ощутил себя чужим, инородным в недрах другой земли и природы, превративших закат в мистерию света, выпустивших в небеса огромных духов с красными распростертыми крылами, посадивших на вершину священной горы угрюмое божество, закутанное в багряный плащ. Стоял, глядя на свою красную ладонь, словно он прикоснулся к багровому склону вулкана, и теперь ее уже никогда не отмыть. Гора медленно гасла, будто в ней остывал и спекался огромный уголь. Духи превращались в черно-малиновые небесные тени, усаживались на склонах, складывали пепельные крылья. Божество укрылось с головой в серую мохнатую кошму, и только в оставшуюся щель выглядывал рубиновый фонарь.
   Вышел из палаты наружу, неся на перевязи больную руку. Воздух был влажный, густой, хлюпающий, как тампон. И казалось, он дышит красноватым горячим паром. Медленно брел в сумерках туда, где в жилых палатках слышались слабая музыка, неразличимые голоса. Кто-то мылся из рукомойника – плескалась вода. Кто-то, насвистывая, голый по пояс, прошел, неся на плече рубаху. Он подумал, что вдруг в этих сумерках он встретит Валентину и они наконец обменяются теми необязательными, но естественными фразами, что так и остались невысказанными ни тогда, на горящем аэродроме, ни сегодня, в операционной.
   Полог палатки откинулся. Брызнул яркий электрический свет, ослепил. И лицо, синеглазое, с волнистой светлой бородой, то, что встретилось при первом появлении в госпитале, надвинулось на него:
   – Товарищ журналист… Очень приятно… На минуточку к нам загляните…
   Белосельцев откликнулся на настойчиво-деликатное приглашение, шагнул под полог. Оказался среди тесно поставленных, с узкими прогалами кроватей. Люди лежали, сидели, читали, дремали. Крутился хромированный вентилятор. Тихо пульсировал огоньками магнитофон. Все повернулись на его появление, приподнялись, стали натягивать на голые, отдыхающие тела рубахи.
   – Вот наш гость проходил мимо, а я его ухватил, – радовался удаче светлобородый. – Пусть, думаю, нам о Москве расскажет… Вот сюда садитесь, пожалуйста… Это мое ложе, моя, так сказать, квартира.
   Белосельцев уселся, окруженный приветливыми, рассматривающими его людьми. Видел: он им интересен и важен.
   – Как там Москва-матушка? – продолжал светлобородый, и это мягкое, чуть нарочитое «матушка», волнистая ухоженная борода, синие, довольно прищуренные глазки делали его похожим на замоскворецкого мещанина с какой-то знакомой, быть может, кустодиевской картины. – Что там в Москве думают, делают? А то давно дома не были, а письма долго доходят. – Он направил на Белосельцева остужающий вентилятор, и тот был тронут этим знаком внимания.
   – Эх, выйти бы сейчас где-нибудь из электрички, на какой-нибудь платформе, в прохладный дождик! Чтоб моросило, протекало тебе за шиворот. Чтобы мокрым лесом, грибами запахло. Поднял лицо, а на него сыплет, сыплет холодненьким! – Мускулистый крепыш в красной футболке сладостно передернул плечами, и было видно, что в этом маслянистом тропическом воздухе он мысленно погружается в моросящий блестящий дождик, стоит на сырой траве, под мокрой, роняющей брызги березой.
   – Интересно, какие премьеры в «Современнике», в Художественном, в Малом?.. – Серьезный черноглазый человек не требовал от Белосельцева ответа, а лишь пользовался случаем, чтобы вслух помечтать о любимом. – У нас в семье все театралы: жена, родители, теща. Дети тоже. Раз в месяц обязательно в театр ходим. У меня коллекция афишек – четыреста спектаклей. Даже есть программка оперы «Евгений Онегин» Императорского Большого театра, с Собиновым, за 1903 год.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 [9] 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация